Славянофильство и западничество (1860-1886)
Статьи изъ "Дня", "Москвы", "Москвича" и "Руси". Томъ второй. Изданіе второе
С.-Петербургъ. Типографія А. С. Суворина. Эртелевъ пер., д. 13. 1891
Москва, 31-го октября.
Знаете ли вы, читатель, сколько, мѣсяца два тому назадъ, считалось Русскихъ въ Парижѣ? 56,000! Да, не больше, не меньше (и во всякомъ случаѣ не меньше), какъ 56,000 человѣкъ -- Русскихъ "патріотовъ", образованныхъ людей или, по крайней мѣрѣ, принадлежащихъ въ такъ-называемымъ образованнымъ классамъ, -- преимущественно же Русскихъ дворянъ. Мы не имѣемъ причины сомнѣваться въ достовѣрности этой цифры, но еслибъ даже мы и не знали источника, откуда почерпнуто это свѣдѣніе, мы бы точно такъ же не видѣли никакого повода къ сомнѣнію: не только ничто въ окружающей насъ обстановкѣ не противорѣчитъ возможности подобнаго явленія, но, напротивъ, этотъ новый видъ "абсентизама" -- т. е. отсутствіе не только изъ своего помѣстья или уѣзда, но изъ родины, изъ отечества -- даетъ себя знать, здѣсь, у насъ дома, каждую минуту и на каждомъ шагу. Конечно, 56,000 человѣкъ -- цифра ничтожная въ сравненіи съ числомъ жителей всей Россійской Имперіи, особенно съ кочующими инородцами включительно; но она покажется огромною, или, по крайней мѣрѣ, тотчасъ же возростетъ въ своемъ значеніи, когда мы примемъ въ соображеніе численный объемъ собственнообразованнаго нашего общества, -- объемъ поразительно малый въ отношеніи въ пространству и народонаселенію всей Россіи. Не забудемъ также, въ вышеприведенной цифрѣ Русскихъ Парижанъ, присоединить еще и число Русскихъ, путешествующихъ и домосѣдствующихъ въ остальной заграничной Европѣ. Безъ всякаго сомнѣнія, это общее число отсутствующихъ составитъ треть, и ни въ какомъ случаѣ не менѣе четверти всего числа людей образованныхъ и образующихъ въ Россіи, такъ-называемое общество, т. е. интеллигентную силу страны. Разумѣется, между путешественниками есть люди, которыхъ пребываніе за границей вызвано потребностями здоровья, служебной необходимостью, серьезными интересами науки и вообще просвѣщенія; мы нисколько не отрицаемъ той пользы, которую способно иногда принести путешествіе и признаемъ за нимъ значеніе весьма важнаго образовательнаго элемента. Но кому же не извѣстно, что большинство нашихъ путешественниковъ странствуетъ или пребываетъ въ чужихъ краяхъ совсѣмъ изъ иныхъ побужденій, и въ этомъ случаѣ такой постоянный переводъ за границу Русскихъ людей и денегъ (съ одинаково низкимъ курсомъ на тѣхъ и другихъ) представляетъ въ высшей степени знаменательное явленіе въ современной исторіи Русскаго общества. Въ то самое время, когда Россія переживаетъ такой соціальный переворотъ, отъ котораго безспорно должно начаться новое лѣтосчисленіе ея историческаго бытія, -- когда реформы слѣдуютъ на реформами, когда на каждомъ шагу ей нужны люди и люди, когда нужда въ людяхъ вопіющая, -- наши люди, -- т- е. тѣ, которые, по своему общественному положенію и нѣкоторому образованію, могли бы, казалось, принять дѣятельное участіе въ разнообразной современной работѣ, -- оказываются "въ нѣтяхъ". Отчего это такъ? Что за причина погнала ихъ на границу, какъ только, съ освобожденіемъ крестьянъ, начался цѣлый рядъ желанныхъ, прошенныхъ и ожиданныхъ преобразованій, какъ только объявился спросъ на дѣло? Сначала объясняли это явленіе тѣмъ, что послѣ долгаго и недобровольнаго сидѣнья взаперти, все ринулось въ двери, внезапно открытыя настежь, -- все стремилось ощутить, извѣдать на опытѣ чувство свободы передвиженія; не столько дорожили знакомствомъ съ чужими краями, сколько спѣшили воспользоваться вновь дарованнымъ и прежде запрещеннымъ правомъ ѣхать худа угодно, по своему изволенію. Въ этомъ объясненіи много правды, -- но оно можетъ относиться только къ первымъ двумъ-тремъ годамъ послѣ Восточной войны. Затѣмъ было пріискано и другое объясненіе, когда, послѣ нѣкотораго странствованія, Русскіе люди стали осѣдать одиночно и роями въ равныхъ притонахъ Европы: утверждали, что жизнь за границею несравненно дешевле. Но это толкованіе едва ли вполнѣ чистосердечно, особенно теперь, при низкомъ курсѣ, когда на переводѣ денегъ теряется чуть ли не 25 копѣекъ съ рубля, когда отсутствіе помѣщика-хозяина разстроиваетъ его хозяйство и наноситъ ему положительный ущербъ, когда наконецъ самый наплывъ иностранцевъ въ ту или другую мѣстность Европы -- возвышалъ немедленно цѣны на все и превращалъ жизнь изъ дешевой въ болѣе или менѣе дорогую... Какъ бы то ни было, но во всякомъ случаѣ можно било предположить, что громкія заявленія Европейскаго общественнаго мнѣнія, столько враждебнаго Россіи, вся непріязнь, -- эта старая закоренѣлая непріязнь Запада въ Востоку, огласившаяся такими ярыми кликами въ прошломъ году, по поводу Польши, -- что все это неистовство клеветъ, лжи и всяческой ненависти охладитъ наконецъ нѣжные порывы Россіянъ къ Парижу и Дрездену и во всѣмъ Нѣмецкимъ и прочимъ чужестраннымъ публичнымъ гульбищамъ и пріютамъ: не даромъ же Россіяне патріоты. Но, увы! и это не помогло, и самый патріотизмъ не выдержалъ искушенія: на время пріостановившаяся эмиграція возобновилась теперь съ пущею силою. Дрезденскіе Россіяне, впрочемъ, -- въ то самое время, когда можно было въ самомъ дѣлѣ ожидать опасности для Россіи, -- не желая отстать отъ Русскаго общества по части патріотическихъ заявленій, прислали патріотическій адресъ, въ которомъ, нисколько не стыдясь и не смущаясь, объявляли, что, и оставаясь въ Дрезденѣ для воспитанія Русскихъ дѣтей, они испытываютъ самыя пламенныя чувства, и чуть ли не восклицали простодушно, въ порывѣ восторга и во свидѣтельство своихъ историческихъ званій: "ляжемъ костьми ту, мертвіи бо срама не имутъ".
Намъ кажется, что причины переселенія Русскихъ за границу лежатъ глубже, въ самомъ историческомъ строѣ нашего общества, и едва ли даже вполнѣ ясны для его собственнаго сознанія. Эти причины связаны непосредственно со всею исторіей нашего развитія и заслуживали бы особаго тщательнаго разслѣдованія. Постараемся, съ своей стороны, указать, по крайней мѣрѣ, на нихъ нашимъ читателямъ, насколько это дозволяютъ предѣлы газетной статьи, въ краткомъ, бѣгломъ очеркѣ.
Эти причины -- нравственное состояніе нашего общества, его непригодность въ дѣлу, его неспособность стать въ уровень съ потребностями и задачами, выдвинутыми теперь Русской исторіей. Виновато ли оно или нѣтъ, это другой вопросъ, но для насъ важенъ тотъ фактъ, что когда наступила пора положительнаго дѣйствія, когда исторія развязала узы крестьянскаго сословія, Русское общество, за немногими исключеніями, оказывается, по древнему выраженію, "въ избылыхъ". Оно чувствуетъ себя не на мѣстѣ, ему неловко среди новыхъ требованій, ему не въ моготу поднять и понести на своихъ плечахъ тягость современной дѣйствительности. Оно сбито со всѣхъ позицій, оно или мучается чувствомъ своего горькаго безсилія, или же старается обмануть само себя внѣшними признаками жизни... Можно, конечно, дать на дымящихся развалинахъ города пышный обѣдъ, заливать пепелище шампанскимъ и наговорить не мало красивыхъ спичей, -- но на зло всѣмъ подобнымъ заявленіямъ общественной силы, нигдѣ и никогда не высказывалось съ такой очевидностью наше общественное безсиліе, наше равнодушіе, какъ именно по случаю пожаровъ, истребившихъ недавно столько прекрасныхъ городовъ, столько богатыхъ селъ!..
Но и не въ смыслѣ укора, -- въ самомъ дѣлѣ положеніе современнаго, даже вовсе не пошлаго Русскаго человѣка, принадлежащаго не къ народу, а къ обществу, очень странно и очень тягостно. Въ прежнія времена всѣ отношенія его въ дѣйствительности были, болѣе или менѣе, точно опредѣлены: у него былъ извѣстный запасъ знакомыхъ, ясно обозначенныхъ враждебныхъ силъ, съ которыми онъ считалъ долгомъ бороться наличными, довольно скудными средствами, -- и въ этомъ заключался весь его подвигъ. Можно было пробавляться всю жизнь извѣстною долею негодованія, отрицанія, либерализма, носить въ душѣ извѣстный, повидимому недосягаемый идеалъ. Мы говоримъ это не въ насмѣшку, а очень серьезно. Дѣятельность била чисто отрицательнаго характера, направленная на обличеніе, сопротивленіе, осмѣяніе, на сокрушеніе, а не на созиданіе; дѣятельность положительная, зиждительная -- была невозможна, какъ вслѣдствіе внѣшнихъ условій общественной жизни, такъ и вслѣдствіе смутнаго, немногими даже и сознаннаго чувства -- своей безпочвенности, своей разорванности съ народомъ. Дѣятельность, поэтому, была вообще отвлеченная, возможность достиженія идеала (впрочемъ, очень неопредѣленнаго) казалась немыслимою, и люди успокоивались на самомъ стремленіи. "Не дай душѣ твоей -- говорятъ одинъ поэтъ того времени -- забыть первоначальную причину твоего негодованія,
И вмѣсто блага, вмѣсто цѣли,
Одно стремленье полюбить!..