Молодыя силы, жаждавшія жизненнаго дѣла или нечувствовавшія въ себѣ призванія къ труду чисто отвлеченному, -- порастратясь въ тщетныхъ усиліяхъ и ожиданіяхъ, удовлетворялись подъ конецъ такимъ непроизводительнымъ, отрицательнымъ отношеніемъ въ жизни, вѣчно тоскуя о дѣятельности, о безплодномъ коснѣніи духовныхъ даровъ... Юныя поколѣнія вашего времени, а тѣмъ болѣе поколѣнія грядущія, едва ли поймутъ этотъ чистосердечный, хотя дикій и неестественный вопль той эпохи, выразившійся, напримѣръ, въ слѣдующихъ стихахъ -- вполнѣ искреннихъ и внушенныхъ искреннимъ же гражданскимъ чувствомъ:
Но слышно мнѣ порой, въ тѣни работъ,
Что бурныхъ силъ не укротило время...
Когда же власть, скажи, твоя пройдетъ,
О молодость, о тягостное бремя?..
Надобно сказать правду, этотъ періодъ времени, о которомъ мы говоримъ, бѣдный внѣшнею жизнью, былъ богатъ жизнью внутренней, и богатъ, преимущественно, разработкою нашего народнаго самосознанія. Мы указываемъ здѣсь, разумѣется, на лучшія стороны этого періода и на тѣхъ его дѣятелей, впрочемъ немногочисленныхъ, въ которыхъ воплотилось его истинное историческое значеніе. Большинство же общества приняло или извѣстный складъ, какъ мы сказали, отрицательнаго отношенія къ жизни, и въ этомъ полагало всю свою дѣятельность, или же коснѣло въ мертвенномъ мирѣ съ дѣйствительностью.
Время досужей отвлеченности миновало. Наступила иная пора. Языкъ событій, говоръ проснувшейся жизни заглушилъ мирныя, отвлеченныя досужія бесѣды; предъявился "спросъ на дѣло"; стремленія, влеченія потребовали практической повѣрки; жизнь разомъ переросла всѣ ходячіе общественные идеалы и позвала къ себѣ всѣ тѣ "бурныя силы", празднымъ избыткомъ которыхъ такъ тяготились во время оно. Увы! немного ихъ убереглось во всей свѣжести отъ прежняго времени, немного лицъ перешло совсѣмъ готовыми изъ минувшаго въ новый періодъ и стало въ ровень съ задачами наступившей эпохи. Люди, разрабатывавшіе путенъ науки я умозрѣнія наше народное самосознаніе, явились свершителями величайшаго народнаго дѣла, освобожденія крестьянъ, соразмѣряя сознательно и добровольно, -- хотя и не безъ боли -- требованія возвышенныхъ, выработанныхъ ими принциповъ -- съ практическою возможностью. Мѣсто философскихъ трактатовъ заняли проекты объ улучшеніи народнаго быта; благородные идеологи поступили въ мировые посредники. Но, повторяемъ, таковыхъ оказалось не много. Большинство нашего общества очутилось за штатомъ, сбилось со старой позиціи и еще не нашло себѣ никакой новой и твердой, да вѣроятно и не найдетъ. Прежнее отрицаніе мигомъ потеряло силу и привлекательность, и если источникъ его еще неисчерпанъ, то самое отрицаніе должно теперь бытъ уже несравненно глубже прежняго и касаться не внѣшнихъ, а внутреннихъ, еще не тронутыхъ сторонъ жизни.... Плакатъ о крѣпостномъ рабствѣ крестьянина, горячиться противъ взятокъ, нападать на бюрократію сдѣлалось дѣломъ празднымъ или безплоднымъ -- когда рабство было уничтожено, когда открылось, что взятки одною гласностью не проймешь и причина ихъ коренится вовсе не тамъ, гдѣ ее легкомысленно искали, -- когда бюрократами на опытѣ оказывались именно тѣ, которые всего сильнѣе на нее нападали. Тощіе идеалы общества, которые казались ему недосягаемыми и недосягаемость которыхъ вполнѣ обезпечивала его мирное житіе, убаюкивала его совѣсть, оправдывала его бездѣйствіе, -- вдругъ оказались достижимыми, или уже отчасти достигнутыми, и обличили всю мелочность и внѣшность его либерализма, всю пустоту и тщету его оппозиціи, всю бѣдность его внутренняго содержанія. Пришлось отодвигать цѣль, т. е. придумывать и сочинять себѣ цѣль болѣе отдаленную, задаваться новыми, болѣе недостижимыми идеалами, -- чтобъ найти извиненіе своей лѣни и ускользнуть отъ труда, въ которому чувствовали себя вовсе не подготовленными!
Время дѣйствительно настало трудное. Истина, которой ожидали и чаяли, сначала съ такимъ мучительнымъ напряженіемъ, а потомъ свыкшись съ этимъ мучительнымъ состояніемъ даже какъ бы слюбившись съ болью, -- истина, вопреки ожиданіямъ, не явилась совсѣмъ созрѣвшимъ и спѣлымъ плодомъ, или готоввмъ, гдѣ-то состряпаннымъ блюдомъ, которое оставалось только скушать въ удовольствіе, -- но явилась, какъ правда жизни, во всей сложности, запутанности, запутанности жизненныхъ нитей, слоевъ, покрововъ, со всѣми случайностями, со всею обычною обстановкой человѣческой лжи, со всею ограниченностью и конечностью внѣшняго своего воплощенія -- подъ условіями мѣста и времени. Исторія оказалась вовсе не пустымъ дѣломъ, удоборѣшаемымъ въ мірѣ отвлеченнаго сознанія; жизнь приходилось изжить не мыслію только, а въ ея ежедневности и ежечасности. Съ другой стороны, при томъ разнообразіи призывовъ, при томъ оглушительномъ хорѣ всякихъ голосовъ, подъятыхъ жизнію, при томъ богатствѣ внѣшнихъ фактовъ, разомъ обрушившихся к завалившихъ нашу прежнюю проторенную дорогу, при томъ лабиринтѣ путей, открывшемся внезапно передъ нами, -- необходимо было, -- чтобъ не запутаться, найтись и окончательно не сбиться съ толку, -- имѣть въ рукахъ настоящую аріаднину нить, носить въ себѣ неугасаемый свѣточъ выработаннаго сознанія, и не терять изъ виду путеводной звѣзды, горящей въ высотѣ, поверхъ земли и всѣхъ ея фактовъ.
Все перемѣстилось. Гдѣ было добро, тамъ явилось зло, въ чемъ было зло, то стало добромъ, -- что осуждалось, то восхвалилось, въ чемъ полагалась доблесть, то выходитъ теперь порокомъ; точки зрѣнія передвинулись; иные времена, иные запросы; многія, казалось, совсѣмъ опредѣленныя, установившіяся понятія соскочили съ своихъ пьедестальчиковъ, на которыхъ они смирно сидѣли, какъ фарфоровыя куколки на дамскомъ столѣ; прежніе кумиры разлетѣлись въ прахъ, и наконецъ, въ довершеніе всего, матеріальныя условія быта измѣнились до такой степени, что весь прежній строй жизни, самый бытъ прежній -- сталъ невозможенъ.
Это уже не перемѣны внѣшнія, не переряженіе, а перерожденіе, или соціальный переворотъ въ самомъ обширномъ смыслѣ слова.