сказалъ нашъ поэтъ,-- а что же такое эта опека надъ церковью, какъ не тяжесть латъ земныхъ,-- гнилая потому, что все земное, коночное, ограниченное пространствомъ и временемъ -- условно, преходяще и гнило. Государственная опека вводитъ начало внѣшней, наружной, формальной правды, государству единственно доступной, въ такую область, которая, какъ мы оказали, можетъ быть жива только правдою внутреннею, нравственною, слѣдовательно началомъ совершенно противоположнымъ. Государственная опека по необходимости стремится замѣнить организмъ механизмомъ и живыя отправленія органическія -- механическою правильностью. Государственная опека усыпляетъ бодрствованіе и бдительность церкви. Опираясь на полицію, церковь какъ бы признаетъ недостаточность, неблагонадежность своей опоры -- опоры Божіей,-- другими словами, отрицаетъ ее. Опираясь на полицію, она уже перестаетъ, тѣмъ самымъ, опираться на опору Божію, ибо эта послѣдняя такого свойства, что только тогда и служитъ опорой, когда на ней одной зиждется зданіе,-- подобно тому, какъ не можетъ быть иного кумира развѣ Бога, нельзя ставить кумира рядомъ съ Богомъ: это значило бы или кумира возводить въ Бога, или Бога низводить на степень кумира....
Взглянемъ на дѣло и съ другой стороны. Требованіе свободы совѣсти въ церкви признается у насъ, какъ видятъ читатели, чуть ли не посягательствомъ на цѣлость церкви, нарушеніемъ ея правъ на государственную защиту. Но не полнѣйшая ли свобода совѣсти лежала въ основаніи церкви апостольской и первыхъ трехъ вѣковъ христіанства? Не росла ли и разцвѣтала пышнымъ цвѣтомъ эта церковь, не только не подъ защитою кесаревой, но при гоненіяхъ кесаревыхъ? Могло ли даже вмѣститься въ понятія истинно-вѣрующихъ, въ тѣ первые три вѣка, что для церкви необходима внѣшняя принудительная власть, которая бы загоняла овецъ въ стадо Христово и держала ихъ въ овчемъ дворѣ, какъ въ тюрьмѣ?... Многоуважаемый редакторъ "Русскаго" говоритъ: "На извѣстной высотѣ сознанія, развитія,-- о, кто будетъ оспаривать святость правила о свободѣ совѣсти!" Стало-быть, въ первые три вѣка христіанства, когда святость правила о свободѣ совѣсти находила полное себѣ примѣненіе, и никто этой святости и не оспаривалъ,-- христіанское человѣчество стояло на высшей степени сознанія и развитія, чѣмъ въ наше время? Выходитъ такъ. Когда же это христіанское человѣчество, или когда же церковь спустилась съ высоты той степени "сознанія и развитія", при которой, въ теченіи первыхъ трехъ вѣковъ, была умѣстна свобода совѣсти? Не съ того ли самаго времени, какъ "Божіе" отдало себя подъ покровительство кесарево, стало "кесареви", а не "Богови"? Не съ того ли самаго времени, какъ церковь получила "права" и внесла въ свою жизнь начало государственное, мѣру государственную, и на правду Божью, по выраженію Хомякова, налегла "Тяжесть латъ земныхъ"? Не съ того ли времени, какъ вѣра стала повѣряться вѣрностью вѣсовъ государственныхъ? Не съ того ли времени, какъ въ сферу церкви, въ сферу духа вторглось преобладаніе "буквы", "письма", т. е. формализма -- внѣшняго, государственнаго закона? и не долженъ ли былъ этимъ преобладаніемъ убиваться духъ -- тамъ, въ той области, для которой именно сказано слово, что буква мертвитъ, а духъ животворитъ?
Но требованіемъ "свободы совѣсти", возражаютъ намъ, вы отворяете настежь дверь всякимъ соблазнамъ,-- всякимъ волкамъ въ одеждѣ овчей, которые придутъ и расхитятъ стадо. Нѣтъ, мы только будимъ спящихъ пастырей стада, призываемъ ихъ стать самимъ на стражѣ, смѣнивъ полицейскую стражу,-- призываемъ на борьбу съ соблазнами, на ту борьбу, которая одна и въ силахъ ихъ побѣдить. Никакая полиція не оградитъ церковь отъ соблазна; ее можетъ оградить только ея собственный мечъ -- слово Божіе,-- и требованіе свободы совѣсти есть не что иное какъ требованіе, чтобы вынутъ былъ изъ ноженъ, обнажился и снова изощрился сей мечъ -- заброшенный, заржавленный и притупленный. Взявъ на себя огражденіе церкви отъ натиска видимыхъ соблазновъ, государственная власть безсильна однако же оградитъ ее отъ внутренняго растлѣнія, которое не отъ чего другаго и происходитъ, какъ отъ вторженія въ "царство не отъ міра сего", въ область Божію, начала мірскаго, внѣшняго,-- мертвящей буквы, вмѣсто животворящей силы духа. Этой силы животворящей не дастъ никакая сила государственная, и безъ этой силы животворящей церковь безсильна,-- хотя бы всѣ силы земныя стеклись на ея защиту... Соблазны! Но 15 милліоновъ нашихъ старообрядцевъ, сектантовъ, раскольниковъ, не краснорѣчиво ли свидѣтельствуютъ о несостоятельности всякой полицейской опеки въ дѣлѣ совѣсти и въ вопросахъ вѣры! Не старая ли истина, что гоненія на вѣру только усиливаютъ ея притягательную власть, раздуваютъ религіозную искру до лютаго пламени и религіозное убѣжденіе до фанатизма? Слѣдовательно, гдѣ же практическая польза отъ полицейскаго стѣсненія совѣсти? Даже съ внѣшней, утилитарной, даже съ государственной точки зрѣнія не оказывается никакой выгоды въ полицейской опекѣ. Соблазны!.. Не читали ли мы всѣ, недавно, объясненіе пастора одной изъ нашихъ южныхъ нѣмецкихъ колоній по поводу секты въ которую обратилось уже нѣсколько сотъ русскихъ крестьянскихъ семействъ, и которой особенность для насъ, Русскихъ, заключается преимущественно въ томъ, что русскіе мужики, не понимая славянской, читаютъ нѣмецкую Библію, заставляя ее себѣ переводить, поютъ нѣмецкіе псалмы и отличаются безукоризненно-чистою жизнью? Какъ извѣстно, русская полиція, ограждая правовѣріе, засадила этихъ "штундовцевъ" въ острогъ, въ качествѣ гражданскихъ преступниковъ (вполнѣ ли это согласно съ теоріей "Русскаго"?), и производитъ надъ ними слѣдствіе. Пасторъ,-- объясняя, что "штунда" не есть особая секта, а только выраженіе потребности вѣрующихъ стать въ болѣе непосредственное, живое и живительное общеніе съ Христомъ независимо отъ оффиціальной церкви,-- доказываетъ, что для совращенія православныхъ въ союзъ штундовцевъ никогда не употреблялось никакихъ соблазновъ, ни даже проповѣдей. Въ нее соблазнялись люди только житіемъ самихъ штундовцевъ, примѣромъ ихъ чистыхъ нравовъ, рядомъ съ безнравственностью православныхъ прихожанъ, которымъ православные священники, полагаясь на силу полицейской опеки, не позаботились даже ни разу преподать знаніе молитвы Господней... Ужь не нужно ли, для предупрежденія соблазновъ, воспретить иновѣрцамъ честное и чистое житіе и заставить ихъ не отличаться нравственностью отъ послѣдователей господствующей и покровительствуемой государствомъ "кесаревой" церкви? А между тѣмъ для насъ несомнѣнно, что истина только въ православномъ ученіи,-- и потому-то такъ и нужно для нашей церкви обновленіе и возрожденіе въ духѣ Христа и въ свободѣ Христа! Но никакая внѣшняя сила въ мірѣ не можетъ исправить запустѣнія на мѣстѣ святѣ,-- напротивъ, она и производитъ это запустѣніе, ибо мертвитъ, глушитъ, сушитъ и душитъ всякую духовную производительность. Для этой производительности единое есть на потребу -- свобода, которая для нея то же, что воздухъ и свѣтъ для всякой земной растительности.
Что выражается требованіемъ свободы совѣсти? Для кого и для чего оно нужно? Для торжества ли лживыхъ и суевѣрныхъ ученій? Выражается ли этимъ требованіемъ состраданіе къ расколу или простое увлеченіе современными либеральными требованіями цивилизаціи, прогресса и проч.? Ничуть не бывало. До цивилизаціи и прогресса намъ и дѣла нѣтъ, ибо превыше всякой цивилизаціи и прогресса идеалъ препоставленный человѣчеству Христомъ, и требованіе свободы совѣсти опирается лишь на самомъ словѣ Божіемъ. Требованіе свободы совѣсти -- есть требованіе свобода для самой церкви,-- эта свобода необходима для ея собственной жизни духа, для ея торжества, для ея побѣдъ. Свобода совѣсти -- значитъ возвращеніе "Божіяго Богови" и "кесарева кесареви",-- значитъ свобода отъ опеки государственной. А свобода отъ опеки государственной есть свобода отъ "гнилой тяжести латъ земныхъ" -- другими словами, отъ удушливыхъ объятій земнаго, полицейскаго покровительства. Въ какой степени свобода совѣсти, слѣдовательно и свобода самой нашей русской православной церкви стѣснена полицейской опекой,-- въ какой степени проникла въ нее стихія государственная,-- это мы уже отчасти показали въ нашихъ статьяхъ и полагаемъ посвятить этому вопросу не одну статью, равно какъ и вопросу о государствѣ -- какъ внѣшнемъ выраженіи народнаго духа и православнаго общества. Теперь же въ заключеніе скажемъ только, что мы вполнѣ понимаемъ, какъ важны и святы предметы, о которыхъ мы позволили себѣ разсужденіе,-- какъ должна казаться дерзновенною наша рѣшимость толковать въ журнальныхъ статьяхъ о вопросахъ, касающихся нашей святой церкви. Но развѣ не столь же дерзновенно (а по нашему мнѣнію, еще дерзновеннѣе) требовать государственнаго вмѣшательства въ церковь и полицейской опеки надъ совѣстью и вѣрой, требовать хоть бы церковной цеввуры для частныхъ религіозныхъ мнѣній, какъ и требовать свободы совѣсти и ограждать свободу церкви отъ узъ и путъ полицейскаго покровительства?
"Идѣже духъ Господень -- ту свобода", и гдѣ нѣтъ свободы, тамъ нѣтъ и духа Господня. Позволительно ли желать, чтобы пребылъ съ церковью духъ Господень?...