Дальнейшие подробности опускаю.
"Так как эти реформы, - заключаете вы свою статью, - не выгодны для высшего церковного клира, то он будет протестовать всеми силами. Одно правительство в состоянии сломить его сопротивление и дать всему механизму церковному и государственному надлежащую стройность и направление. При таком преобразовании семьи и общины, и вообще религиозно-социального быта на началах, возвещенных Христом и апостолами, при таком практическом применении к жизни новой заповеди Христовой о любви к ближним, революции станут невозможны, по крайней мере потеряют всякую почву, на земле водворится мир, благоденствие, порядок - истинная церковь".
Кажется, я вполне верно передал главные черты вашего труда. Я не защитник монашества, враг формализма и господства мертвящей буквы, всегда стоял и стою за свободу верующей совести - свободу слова, свободу науки - призываю всем сердцем обновление жизни духа в видимой, исторической церкви, всегда ратовал в своих изданиях за воссоздание у нас приходской самостоятельной общины, этой церковно-социальной единицы, - и при всем том и ваша точка отправления, и путь вашей мысли, и предлагаемые вами пути для выхода из современного положения мне кажутся - может быть я и обманываюсь - ошибочными. Мне представляется, что вы часто переходите грань, отделяющую истину от ее подобия, отчего происходит, так сказать, подтасовка идеалов, почти незаметная, однако ж идеалов совершенно противоположных, дающих совершенно противоположные результаты. Доказательством служит то, что восставая против монахов и церкви во имя Спасителя и апостолов, отправляясь, по-видимому, от образа преподанного апостолами в устройстве общины, вы кончаете тем, что проектируете общину, где апостолы превращаются в чиновников с орденами на шее за практическое исполнение заповеди Христовой о любви, - той заповеди, в отречении от которой вы обвиняете св. отцов и учителей церкви и вселенские соборы!
Признаюсь вам, что меня пуще всего поражает в мыслях и мечтаниях большей части церковных критиков и реформаторов, - это ограниченность мировой задачи христианства в их представлении. То взваливают на христианство ответственность за то, что оно в течение почти двух тысяч лет не водворило на земле благополучия, и потому считают его уже отжившим историческим фактором; то воображают, что стоит только произвести несколько реформ - и воцарится в свете мир и благоденствие, а человечеству останется только жить да поживать. Вспомните слова Христа: "Подобно царство Божие квасу" и пр. Новый Завет - это те дрожжи, на которых Христос заквасил всю историческую судьбу человечества до скончания мира, - дондеже перебродит и вскиснет. Вся пучина человеческого духа, во всем его беспредельном разнообразии, с его святыней и со всеми его "сатаниными глубинами" должна, в последовательном историческом ходе жизни человечества, воплотиться в беспредельном разнообразии явлений, вся исчерпаться до дна и вся пройти чрез эти дрожжи, перебродить в этом квасе, - пока, как выражается апостол Павел, приидет в меру возраста исполнения Христа.
Задача или идеал христианства вовсе не благоденствие земное - такого обетования и не было, а совершенство: "будьте совершении яко Отец ваш небесный совершен есть". Идеал на земле недостижимый, но в достижении которого, то есть в стремлении к его достижению - весь смысл или, как любят нынче выражаться, весь мотив земного бытия. Ищите не земного благополучия, ищите прежде всего царствия Божия и правды его, а остальное приложится. Каких бы ни измышляли пружин для человеческого счастия мечтатели и философы, начиная с Платона и кончая социалистами, - какое же внешнее материальное благополучие там, где царствует болезнь, смерть - холеры, дифтериты, свирепствующие пуще царя Ирода, избивавшего младенцев?
Ищите прежде всего царствия Божия. Царствие же Божие не от мира сего. Не от мира сего и в то же время внутри нас. Царствие Божие не может явиться во образе мира сего, ни воплотиться мировым бытием человечества, но может водвориться во внутреннем мире души человеческой. Другими словами: подвиг совершенствования, внутреннего освящения, душеспасения открыт лично каждому, независимо ни от каких внешних условий, во все века, всюду, рабу и свободному, ученому и невежде, умному и нищему умом, бедному и имущему. В то же время, параллельно с этою открытою каждому лично возможностью совершенствования и спасения, совершается воздействие христианской истины на историческую судьбу и бытовое развитие всего человечества, медленный процесс брожения, перерождения, переобразования на дрожжах, брошенных в мир Христом. Благодать Божия творит такое равенство, до которого пресловутый "прогресс" в самых дерзких своих усилиях не мог досягнуть даже мечтою: личное равенство всех верующих и исполняющих заповедь Христову - от первого до последнего века при неравенстве исторических условий общественного бытия, с его прогрессом и цивилизацией. Таким образом - христианство проявляется на земле двумя путями; эти пути: личный, индивидуальный и общемировой, исторический. Каждый отдельный человек - дух бесконечный и в то же время, в своем конечном бытии на земле, подлежит закону места и времени, другими словами, принадлежит в одно и то же время - и вечности, и своему веку, и вселенной, и своему месту и племени. Это известная до пошлости истина, но ее всегда выпускают из виду при суждении, например, об отцах и учителях церкви. Нельзя, например, ставить в вину Василию Великому, хотя он по справедливости почитается святым, его ошибочных научных мнений в области космографии в его "Шестодневе". Не напрасно, а провиденциально указывается нам в Св. Писании даже на временную ошибочность суждений апостола Петра об обрезании. Вспомним слова Христа: "Не можете носити ныне" всей полноты истины, потому говорю вам притчами, но придет время", и пр.
Всякому всегда, во все времена дана возможность настолько носить, насколько нужно для личного спасения, - и в этом благодать равенства, - но затем свет Христов продолжает все более и более освещать дебри человеческого сознания и расширять силу ношения. Возьмите младенца, юношу, мужа, - вы без спора признаете здесь постепенное развитие способности ношения, по мере возраста. Не то же ли самое и при историческом возрасте целых народов, всего человечества? Церковь, сопутствуя человечеству в его истории, не могла не помнить, как это мы и видим в ее духовном руководстве народными массами, слов Христа: "Не можете пока ныне носити", не принимать в соображение возраста народных масс. Мало того: во всем, что не касается существа истины, откровенной Христом и которую церковь хранит свято, нерушимо, непогрешимо, - церковь, насколько она связана с самой историей человечества, не могла в своем земном, внешнем бытии, в вопросах, касающихся дисциплины, управления, внешнего строя, не отразить в своих уставах и службах связь с местом и временем. Тут нет ничего удивительного, ничего, посягающего на значение христианства и принцип самой церкви. Ни один вселенский и поместный собор, кроме установления догматов, никогда не имел притязаний создавать дисциплинарные и т.п. уставы на веки вечные, для всех племен и народов. Церковь без соборов немыслима, и все горе в том, что уже 1000 лет она не имела собора, - в чем виноваты грехи людские, чего причины подлежат особому исследованию. Без всякого сомнения, рано или поздно - последует обновление этих уставов, сообразно с нуждами времени и с ростом человеческого сознания. Но внутреннее бытие церкви не прекращается и поныне, Евангелие проповедуется, тайная вечеря совершается, и путь к личному совершенствованию и спасению открыт каждому невозбранно.
Ибо проповедь Христа и апостолов, на которых вы так часто ссылаетесь, обращена была не к народам, не к государствам, не к обществам, а к душе человеческой, к индивидууму. Христос не касался задач социального быта и общественного устройства, заботу о которых вы возлагаете на церковь, указывая на пример Христа и апостолов. На предложение разделить наследство между двумя братьями, он отвечал отказом. "Кто мя поставил судьею в делах этого рода"? Весь социальный вопрос исчерпывается им в заповеди "Возлюби ближнего", "да любите друг друга", "будьте едино". Эта любовь нераздельна от любви к Богу; вообще любовь, так сказать, есть плоть самой веры. Вера без дел мертва, это несомненно. Но и дела без любви также мертвы и не пользуют душе даже облаготворяемого человека. Вопрос в том, что такое дело! Вы упрекаете церковь в том, что она оставила практическое исполнение заповеди Христа о любви, отрицает ближних, только проповедует, а не делает дела, не устраивает социального быта и пр. Но разве посеять словом в сердцах прихожан семя любви не есть уже дело, ибо посеянное семя само принесет практический плод? Разве учительство не есть деятельность? Мало того: не только учитель церковный, но всякий поэт, писатель, художник, благотворно действующий на человеческую душу и возвышающий ее, разве не есть благодетель, практический благодетель человечества, хотя бы он и не занимался социально-благотворительными делами? Всякое слово, воспитывающее и согревающее душу ближнего, стоит сотни ваших сберегательных касс. Пользы их я не отрицаю, желаю их повсеместного введения, но вот Лассаль завел эти кассы в Германии между рабочими и вытравил вместе с тем религиозное чувство: что же вышло?
Странно, по моему мнению, называть Христа и апостолов "практическими деятелями-благотворителями", как вы это делаете, причем указывали их добрые дела: исцеление больных, утоление голода, самопожертвование. Эти добрые дела (кроме чудесных) творили добрые люди и Ветхого Завета, и самаряне и язычники, - и нет такого человеческого заблуждения, которое бы не имело своих мучеников.
Разве в этих "практических делах" сила, преобразившая мир? Величайшее благотворение - неосязаемое, невесомое слово, ими изглаголанное. Никакого практического благополучия они не обещали, никаких практических залогов не давали. Что может быть непрактичнее веры, с точки зрения практика, и всех обетовании о загробной жизни? "Прекрасная теория, - употреблю я ваше выражение, - слова и слова, а дел никаких!". Хоть вы и говорите, что догматы христианские были непонятны язычникам, как и современным христианам, и потому успехи христианства объясняете тем, будто каждый смекал, что оно вносит начала лучшего устройства социального быта, - но таким утилитарным соображением трудно объясняются эти успехи. Плохое практическое утешение для раба, что ему проповедуют повиновение, оставляют рабом в земной жизни, суля равноправность только за гробом, а здесь, на земле, еще мученичество за исповедание Христа сыном Божиим!