Мы полагаемъ съ своей стороны, что фактъ неудовольствія Берлинскимъ трактатомъ, фактъ пребывающій, а не сданный въ архивъ, фактъ свидѣтельствуемый русскою прессой, можетъ только быть полезенъ для нашей дипломатіи и послужить ей опорнымъ пунктомъ. Совершенно вѣрны и вполнѣ умѣстны слова замѣтки "Петербургскихъ Вѣдомостей" (несомнѣнно оффиціознаго оттѣнка), что "Берлинскій трактатъ выразилъ собою крайнюю степень уступчивости, на которую могъ согласиться русскій Государь и непосредственно связанный съ нимъ, всею своею массою, Русскій народъ", и что "это согласіе было только съ трудомъ усвоено великимъ государствомъ", но едва ли было нужно къ словамъ: "усвоено съ трудомъ великимъ государствомъ " прибавлять еще и выраженіе: "пережито" (намѣренно опущенное нами въ цитатѣ) Нѣтъ, не пережито. И пусть это вѣдаетъ Европа, и пусть считается съ этимъ фактомъ въ своихъ политическихъ комбинаціяхъ, предосудительныхъ для чести и выгодъ Россіи. А вѣдь нашимъ сосѣдямъ безъ сомнѣнія хотѣлось бы, чтобъ боль обиды, причиненной намъ Берлинскимъ трактатомъ, была, какъ говорятъ Нѣмцы, совсѣмъ überwunden, т. е. такъ прочно пережита и забыта, чтобъ можно было приступить, безъ особаго опасенія, къ новымъ экспериментамъ, къ новымъ оскорбленіямъ, къ новому нарушенію нашихъ интересовъ и, заручившись дружбою, идти добывать себѣ... хоть бы Солунь... Вотъ вѣдь секретный мотивъ той тревоги, которою преисполняется австрійская дипломатія всякій разъ, когда въ Россіи кто-либо помянетъ недобрымъ словомъ пресловутый трактатъ: не зажила, значитъ, рана. А если не зажила, еще сочится, такъ не прибѣгнуть ли,-- разсуждаетъ быть-можетъ иностранная дипломатія,-- къ старому, такъ часто удававшемуся пріему: наканунѣ собственныхъ покушеній на цѣлость Берлинскаго трактата, свалить все съ больной головы на здоровую, заподозрить самой Россію въ воинственныхъ замыслахъ, заставить ее божиться въ своемъ миролюбіи, взять отъ нея новыя ручательства смиренія и долготерпѣнія?...
Нѣтъ, рана не зажила, и Россія чувствительнѣе чѣмъ когда-либо прежде ко всякому посягательству на ея государственное достоинство и національные интересы. Это доказывается и слѣдующими заключительными словами "замѣтки", составляющими нѣчто отрадное новое въ безцвѣтномъ доселѣ языкѣ нашихъ оффиціозныхъ объясненій. "Если однако Россія -- говорится въ ней -- не дозволитъ сама себѣ нарушить невыгодный для нея трактатъ, то конечно и другія государства не дозволятъ себѣ его нарушенія ни въ Черногоріи, ни въ Босніи и Герцеговинѣ, ни въ Сербіи, ни въ Болгаріи... и не раздразнятъ нарушеніемъ Берлинскаго трактата того глубокаго національнаго чувства Русскаго народа, чувства неудержимаго по силѣ и энергіи, которое привело уже однажды нашъ народъ, къ стѣнамъ Константинополя"...
Мы можемъ только поздравить себя съ тѣмъ, что статья "Руси" подала поводъ къ подобному заявленію, къ подобному предостереженію но адресу Австро-Венгріи... Остается тонко повторить, вслѣдъ за этими заключительными строками "замѣтки", то, что било сказано въ ней выше, именно, что "такой проницательный государственный человѣкъ, какъ графъ Кальноки, оцѣнитъ справедливость" выраженной именно въ этихъ строкахъ мысли русскаго кабинета и "передастъ ее своему правительству"!... Пусть вмѣстѣ съ тѣмъ онъ благоволитъ передать, что русское общественное мнѣніе дозволяетъ себѣ усматривать въ австрійскомъ образѣ дѣйствій въ Босніи и Герцеговинѣ, именно въ учрежденіи воинской повинности, прямое нарушеніе Берлинскаго трактата; что съ точки зрѣнія русскаго общества данное порученіе Австріи -- временно занять обѣ турецкія провинціи съ цѣлію умироторенія и устроенія -- оказывается неисполненнымъ для Австріи, по нерасположенію къ ней туземнаго населенія, едва ли и исполнимымъ, ибо вмѣсто, мира и гражданскаго устроенія результатомъ ея оккупаціи явилось разстройство цѣлаго края, эмиграція, да вооруженное возстаніе; что для успокоенія Европы вообще и Россіи въ частности, по мнѣнію того же русскаго общества, наилучшимъ средствомъ было бы благоизволеніе Австріи вывести свои войска и чиновниковъ изъ Босніи и Герцеговины, и предоставить славянскому населенію этого края самому рѣшить свою политическую судьбу съ утвержденія Европы. Графъ Кальноки, "какъ проницательный дипломатъ", конечно не упуститъ передать своему правительству, что сосредоточеніе до 40 тысячъ войскъ въ окрестностяхъ Бокки Катарской для усмиренія Кривошіянъ, на границахъ Чермогоріи, что интриги австрійскихъ агентовъ въ Сербіи, Болгаріи и особенно въ Руленіи и Македонія; что оффиціальный тостъ, провозглашенный на дняхъ, при открытія моста черезъ Саву въ Боснію, австро-венгерскимъ начальникомъ области въ честь строителя "моста, который служитъ первымъ этапомъ къ Эгейскому морю ",-- что все это можетъ лишь "раздразнить" то національное чувство Русскаго народа, о которомъ говорятъ "замѣтка" "С.-Петербургскихъ Вѣдомостей".
Нѣтъ, не Россія угрожаетъ европейскому миру, да и ничто въ настоящее время не угрожаетъ согласію Европы" кромѣ плановъ австро-венгерской политики. "Черныя точки", по знаменитому выраженію Наполеона III -- только на австрійскомъ горизонтѣ... Да и не однѣ черныя точки... Тамъ уже льется кровь, славянская кровь! Возстаніе готово вспыхнуть вновь какъ въ 1875 году и вновь въ тѣхъ самыхъ мѣстахъ, откуда занялся пожаръ, пылавшій три года сряду и едва не испепелившій всю Европу!
Не русской дипломатіи успокоивать австрійскую по поводу мнѣнія о Берлинскомъ трактатѣ, высказаннаго частнымъ лицомъ гдѣ-то въ Москвѣ, на улицѣ Спиридоновкѣ, а австрійской успокоивать русскую по поводу льющейся крови православныхъ Славянъ въ Герцеговинѣ и въ окрестностяхъ Черногоріи...
Кромѣ замѣтки "Петербургскихъ Вѣдомостей", были возраженія и въ другихъ органахъ печати, которыя мы не можемъ оставить безъ отвѣта. "Биржевыя Вѣдомости", напримѣръ, оправдываютъ Берлинскій трактатъ необходимостью для Россіи умиротворить Европу и предотвратить опасность войны съ союзными европейскими державами,-- войны съ врагами погрознѣе и неискуснѣе Турокъ, въ то время какъ наши силы были уже утомлены и истощены. Да въ томъ-то и дѣло, что никакой серьезной опасности войны надъ нами и не висѣло; ни одна держава не была готова къ бою и не рискнула бы отъ угрозъ перейти къ дѣлу. Насъ смутила болѣе или менѣе нахальная п о стать или что Французы называютъ attitude западныхъ государствъ. Нора наконецъ намъ уразумѣть, почему мы -- сильные на полѣ битвы, гдѣ вопросъ рѣшается доблестью русскаго солдата, т. е. самого народа -- почти всегда терпимъ пораженія на полѣ дипломатическомъ. Потому что наши дипломаты, какъ и значительная часть русскаго общества, особенно въ выстой средѣ, испытываютъ относительно Западной Европы, даже и до сихъ поръ, чувство неосвершеннолѣтняго предъ старшихъ, неученаго предъ ученыхъ, полуцивилизованнаго варвара предъ носителемъ цивилизаціи -- отличаясь въ то же время необычайною слабостью національнаго чувства и самосознанія, поразительнымъ недоразумѣніемъ русскихъ интересовъ и историческихъ національныхъ задачъ. Это хорошо извѣстно на Западѣ, гдѣ русская дипломатія всегда старалась блистать, блеститъ еще и теперь, традиціонною благонравностью, безцвѣтностью, отсутствіемъ всякаго почина, всякаго опредѣленнаго, твердаго мнѣнія и пуще всего боязнью общественнаго мнѣнія -- не Россіи, а Европы. Понятно поэтому, что заграничные дипломаты имѣютъ надъ нашими положительное нравственное превосходство и невольно подчиняютъ ихъ своему обаянію, своему ascendant. Это люди, знающіе чего хотѣть, умѣющіе требовать -- вовсе не въ хѣру государственной своей внѣшней, а въ мѣру слабости и податливости противника, но готовые также беззастѣнчиво и спасовать, т. е. смирить свои требованія даже до нуля, какъ только противникъ ощетинится и покажетъ зубы. Русскій же ихъ противникъ почти всегда слабъ и податливъ...
Вѣдая таковыя наши свойства, англійское министерство, съ цѣлью произвесть давленіе на русское правительство, постоянно прибѣгаетъ (и къ несчастію съ успѣхомъ) къ извѣстному своему маневру: въ парламентѣ предлагаются публичные запросы министрамъ по русскимъ дѣламъ, не только внѣшнихъ, во даже и внутреннимъ: не только, напримѣръ, о русскихъ путешественникахъ въ Средней Азіи (и это въ то время, когда англійскій маіоръ Бутлеръ, въ качествѣ путешественника, занимался организаціей воюющихъ съ нами текинскихъ силъ!), но даже о дѣйствіяхъ, ничего общаго съ иностранной политикой не имѣющихъ, хоть бы, напримѣръ, объ антиеврейскихъ въ Россіи народныхъ движеніяхъ и чуть а не о способѣ перевозки нажи ссыльныхъ. Хотя британскіе министры отдѣлываются въ такихъ случаяхъ большею частью незначительными отвѣтами,-- но это все равно. Тамъ знаютъ, что мы какъ разъ готовы смутиться подобными запросами, ничего такъ не трусимъ какъ европейской огласки, охулки, и съ своей стороны не только не допросимъ британскихъ властей о маіорѣ Бутлерѣ, но постараемся стушеваться, принизиться, совратиться, чему однакоже, увы! сильно препятствуетъ нашъ природный объемъ и роетъ! Наши дипломатическіе представители за границей даже прославились своимъ пренебреженіемъ къ исполненію прямой своей обязанности -- заступничества за своихъ соотечественниковъ, покровительства имъ и защиты. Въ числѣ этихъ представителей передъ войною и послѣ войны 1877 г., призванныхъ дѣйствовать въ жаркомъ состязаніи о національныхъ интересахъ, среди дипломатовъ такого сильнаго національнаго закала, каковы дипломаты нѣмецкіе, англійскіе, французскіе, были такіе, которые хвалились, какъ высшимъ признакомъ культуры, недоступностью своихъ сердецъ живому чувству національности и громко провозглашали, что для нихъ не существуютъ въ мірѣ ни Французы, ни Нѣмцы, ни Русскіе, а только des gene comme il faut, т. е. "приличные" въ свѣтскомъ смыслѣ люди. Этотъ характеръ русскихъ дипломатовъ не могъ не отразиться и на нашей дипломатіи, т. е. на самомъ инструментѣ нашей внѣшней политики. При такихъ качествахъ инструмента не мудрено, что мы потерпѣли послѣ побѣдоносной кровавой войны безкровное, но за то и наипозорное дипломатическое пораженіе. Ибо побѣда, одержанная надъ Россіей Берлинскимъ конгрессомъ, была чисто дипломатическая; не коалиціей боевыхъ матеріальныхъ силъ устрашили насъ западныя державы, а дерзостью совсѣмъ безплотныхъ угрозъ, твердостью воли, настойчивымъ хотѣньемъ!
Да, мы увѣрены, что эта пресловутая коалиціи западныхъ государствъ противъ Россіи мигомъ бы распалась, какъ скоро вмѣсто словъ предложено было бы перейти къ дѣлу. Прямые, ближайшіе, непосредственные интересы Германіи и Россіи вовсе не до такой степени противоположны другъ другу, чтобы подавать поводъ къ войнѣ: по крайней мѣрѣ этотъ поводъ еще не назрѣлъ, и ничто не мѣшаетъ намъ жить въ добромъ сосѣдствѣ. Къ тому же Франція едва ли бы упустила удобный моментъ для своей отместки, какъ скоро бы эти обѣ могущественнѣйшія державы континента вступили между собою въ поединокъ. Австрія... Ея государственный инстинктъ всегда оберегалъ ее до сихъ поръ отъ войны съ Россіей, и нельзя не дивиться вѣрности этого инстинкта. Мы съ Австріей въ мирѣ и не желаемъ ссориться съ нею, но война съ Австріей едва ли можетъ быть особенно страшна для русской, славянской, проникнутой національнымъ самосознаніемъ державы. Сомнительно и теперь, чтобы мудрость австрійскихъ правителей допустила когда-либо Австрію до итого испытанія... Англія? Но пора же наконецъ отрѣшиться отъ этого предразсудка,-- ибо страхъ предъ внѣшнимъ политическимъ могуществомъ Англіи не болѣе какъ предразсудокъ: для континентальныхъ военно-сухопутныхъ державъ, для государствъ, которыхъ берега не омываются моремъ, какъ берега Франціи, Италіи, Испаніи, могущество Британіи, основанное на морскихъ ея силахъ, не представляетъ опасности, особенно при защитѣ морскихъ проходовъ торпедами. Трудно даже понять, почему до сихъ поръ мы всегда такъ остерегались гнѣвить Англію, такъ легко уступали -- даже подчасъ оскорбительнымъ, дерзкимъ ея требованіямъ не только въ дѣлахъ Балканскаго полуострова, но даже и въ Средней Азіи. Что случилось бы, еслибъ мы вздумали ея не послушаться? Война? но война Россіи съ Англіей, это, по выраженію князя Бисмарка -- война медвѣдя съ китомъ! Ничѣмъ инымъ нельзя объяснить вашей дипломатической приниженности относительно Альбіона, какъ именно "предразсудкомъ", да развѣ -- при тайномъ сознаніи нашей простоты -- страхомъ его коварства и безразборчивости средствъ въ достиженію своихъ цѣлей. Беконсфильдъ, такъ повидимому возвеличившій политическое значеніе Англіи, былъ силенъ вовсе не британскою военною силою, а только поддержкою германскаго канцлера, который, съ своей стороны, кажется давно уже опростался отъ вышеупомянутаго предразсудка. По крайней мѣрѣ, не смотря на Гладстоновское грозное hands off (руки прочь!), такъ было встревожившее Англію, политическій блескъ Англіи потускнѣлъ мигомъ, да и тонъ ея очень низко понизился -- послѣ того, какъ миссія Гошена въ Берлинѣ потерпѣла полное fiasco и германскій кабинетъ далъ почувствовать англійскому, что англійскіе перуны ему вовсе не страшны. Повидимому это соображеніе, т. е. о непрочности англійскаго обаянія я политическаго авторитета на материкѣ Европы, начинаетъ, тайно и болѣзненно, проникать въ сознаніе самыхъ Англичанъ. Россіи остается только послѣдовать примѣру Германіи и попробовать въ дѣлѣ русскаго интереса, только попробовать -- не принимать въ расчетъ англійскихъ протестовъ и прещеній,-- и Англія, мы увидимъ, не замедлитъ убавить тона, какъ она уже убавила его теперь по отношенію, къ Австріи.
Такъ какъ русскіе интересы не угрожаютъ въ сущности ничьимъ чужимъ, законнымъ и правымъ интересамъ; такъ какъ мы не ищемъ ни войны, ни завоеваній; не посягаемъ на владѣнія нашихъ сосѣдей, не имѣемъ никакихъ видовъ на Индію и добиваемся только свободы отъ иноплеменнаго ига да самостоятельнаго гражданскаго развитія для народностей населяющихъ Балканскій полуостровъ, то Россіи нѣтъ никакой надобности поступаться своею правдою и вѣчно разыгрывать предъ Западною Европою роль безъ вины виноватаго. Нашею статьею о Берлинскомъ трактатѣ мы хотѣли оживить въ нашемъ обществѣ сознаніе русскаго народнаго достоинства и поставить его на стражѣ національныхъ, родныхъ интересовъ, посколько такая стража возможна для общества. Уроки исторіи, повторяемъ, не должны забываться (что нерѣдко случается съ нами), и печать, обновляя кстати и вовремя память объ этихъ урокахъ, безъ сомнѣнія оказываетъ только услугу какъ обществу, такъ и руководящимъ властямъ. Не новыя бѣдствія войны хотимъ мы накликать на наше отечество,-- какъ вздумалъ было насъ обвинить органъ "акціонернаго товарищества писчебумажныхъ фабрикъ "Ингеройсъ" съ "представителемъ директоромъ-распорядителемъ" (каковъ титулъ!) Гриппенбергомъ и редакторомъ Нотовичемъ, иначе сказать газета "Новости": точно будто какая война можетъ статься отъ частныхъ рѣчей, къ тому же, по мнѣнію фабричной газеты, такихъ безграмотныхъ русскихъ рѣчей, какъ наши!... Не войну навлечь желаемъ мы, напротивъ: предотвратить опасность, если не войны, то вящихъ политическихъ униженій, которыми могла бы грозить Россіи обычная наша дипломатическая податливость, усугубленная преувеличеннымъ понятіемъ о переживаемыхъ нами внутреннихъ затрудненіяхъ. Мы имѣли въ виду и другую цѣль. Намъ хотѣлось указать на тѣ условія общественной атмосферы, которыя благопріятствуютъ развитію политическаго нигилизма и преступной дѣятельности внутреннихъ враговъ русскаго государства и народа. Не Берлинскій трактатъ породилъ ихъ: этого мы никогда я же утверждали, тѣмъ болѣе, что сами же указали на рядъ злодѣйствъ, предшествовавшій трактату. Несомнѣнно, однако же, что злодѣйства прекратились и злодѣи скрылись въ годину нашихъ войнъ съ Турціей, годину подъема и оживленія народнаго духа,-- и тотчасъ же снова вылѣзли изъ своихъ норъ, когда страной овладѣло уныніе, разочарованіе въ силѣ и правдѣ лучшихъ душевныхъ порывовъ и тайное недовѣріе къ правительству, оказавшемуся не на одномъ уровнѣ съ возбужденнымъ національнымъ чувствомъ, проявившему оскудѣніе духа, слабость воли, неопредѣленность мысли. Парижскій миръ 1856 г. былъ также, безъ сомнѣнія, тяжелъ для русскаго чувства, хотя мы были къ нему вынуждены внѣшнею силой, послѣ борьбы, вѣнчавшей побѣжденныхъ славою высшей, чѣмъ побѣдителей; но это, тѣмъ но менѣе тяжелое впечатлѣніе прошло однакоже безслѣдно и быстро, потому что тотчасъ же послѣ мира послѣдовалъ рядъ реформъ, мгновенно овладѣвшій всѣми помыслами, всею душой Россіи: вспомнимъ только эпоху освобожденія крѣпостныхъ крестьянъ съ предшествовавшею и послѣдовавшею всеобщею работой,-- эпоху дѣйствительно повѣявшую новымъ духомъ жизни! За Берлинскимъ трактатомъ послѣдовало лишь ѣдкое, горькое ощущеніе національнаго стыда, чувство общественнаго безсилія при полномъ сознаніи бюрократической петербургской несостоятельности,-- а освѣжающимъ воздухомъ не повѣяло въ тѣ дни съ тѣхъ высотъ, откуда Русскій народъ всегда привыкъ ждать появленія новаго, бодраго свѣта,-- которымъ однимъ принадлежитъ на Руси, по приговору исторіи, властная, зиждительная, животворящая сила....