...неподвижно спятъ
И подъ лѣнивыми листами
Презрѣнный производятъ гадъ.
И развелся онъ, этотъ гадъ, на просторѣ, благодаря атмосферѣ національнаго безчестія и приниженнаго духа... И выползъ снова на свѣтъ Божій изъ своихъ норъ обрадовавшійся нигилизмъ, и дожили мы до вящаго позора, и посрамилась наша земля неслыханными въ мірѣ злодѣяніями, стала чуть не притчею во языцѣхъ.
Но уже брезжитъ свѣтъ и занимается заря, послѣ томительной, долгой ночи... Да послужитъ же намъ былое въ поученіе, и да истребится наконецъ та духовная рознь, то взаимное отчужденіе высшихъ руководящихъ, общественныхъ классовъ и народа, то невѣдѣніе, неразумѣніе, неуваженіе своей родной земли, своихъ народныхъ задачъ и интересовъ,-- тотъ нашъ единственный недугъ, отъ котораго хилѣетъ лишенный внутренней цѣльности, но въ сущности крѣпкій и здоровый, нашъ историческій, великій, государственный организмъ...
Москва, 21-го ноября 1881 г.
Митрополитъ сербскій, высокопреосвященный Михаилъ, на привѣтственную телеграмму, посланную ему 8-го ноября изъ Москвы и напечатанную въ 53 No "Руси", телеграфировалъ преосвященному Амвросію, епископу Дмитровскому, слѣдующій отвѣтъ: "Благодарю васъ и всѣхъ подписавшихся за братское поздравленье. Вѣрю вашей любви. Митрополитъ Михаилъ". Свѣдѣнія изъ Сербіи довольно скудны. Нужно предположить, что письма оттуда задерживаются на сербской или австрійской почтѣ. Мы знаемъ только, что митрополитъ Михаилъ переѣхалъ изъ дома митрополіи въ свой собственной небольшой домъ въ Бѣлградѣ, а исполнить свое первоначальное намѣреніе -- заточить его въ монастырь Св. Петра,-- сербское правительство пока не рѣшается, а можетъ быть и совсѣмъ отказалось. Константинопольскій вселенскій патріархъ ожидаетъ (или ожидалъ еще по тотъ срокъ, по который мы имѣемъ извѣстія) полученія протеста отъ высокопреосвященнаго Михаила, для того чтобъ войти въ сношеніе со всѣми автокефальными православными церквами и вмѣстѣ съ ними придти къ рѣшенію относительно настоящаго положенія Сербской церкви. Узнавъ о такомъ намѣреніи патріарха, сербское министерство оффиціально ходатайствовало о воспрещеніи патріарху вмѣшиваться въ сербское церковное дѣло (поступокъ вполнѣ достойный настоящихъ сербскихъ министровъ!), вслѣдствіе чего Порта уже повелѣла патріарху не. приступать ни къ какимъ дѣйствіямъ по сербскому церковному вопросу безъ ея спроса!.. Однимъ словомъ, и Австрія, и Порта служатъ обѣ пособницами сербскаго министерства въ его посягательствахъ на политическую независимость Сербскаго народа и на свободу общенія православныхъ церквей между собою!.. Но ми надѣемся, что султанскій запретъ будетъ отклоненъ нашимъ посольствомъ въ Константинополѣ и патріарху будетъ возвращена его свобода церковныхъ дѣйствій: на что-жъ бы и держать посольство Россіи въ Константинополѣ, когда бы оно не съумѣло отстоять предъ Портой права православной церкви!.. Но вотъ любопытное извѣстіе, сообщаемое чешскими газетами: заступающій, по указу князя, мѣсто сербскаго митрополита, епископъ Моисей, на привѣтствіе представлявшихся ему профессоровъ семинаріи и нѣкоторыхъ духовныхъ лицъ, отвѣчалъ будто бы такими словами: "будемъ молиться, да приведетъ Господь дѣла нашей церкви въ такое положеніе, чтобы нашъ многочтимый архипастырь Михаилъ могъ снова занять свое мѣсто". Такія слова не понравились сербскимъ министрамъ, увѣряютъ газеты... Желательно, чтобъ извѣстіе было вѣрное.
Москва, 28-го ноября 1881 г.
Наша статья въ 53 No, о значеніи Берлинскаго трактата въ современной русской общественной жизни, вызвала, рядомъ съ сочувственными, и враждебные отзывы, и даже замѣтки болѣе или менѣе оффиціознаго. характера, или по крайней мѣрѣ съ оффиціознымъ оттѣнкомъ. Призвано было нужнымъ успокоить... австрійское общественное мнѣніе и спеціально -- графа Кальноки. "Россія -- сказано въ замѣткѣ "С.-Петербургскихъ Вѣдомостей" -- однажды согласившись на Берлинскій трактатъ, видитъ нынѣ въ сохраненіи его и свое государственное достоинство, и свою жесть. Тонъ неудовольствія при воспоминаніи Берлинскаго трактата -- такъ извиняется упомянутая замѣтка -- можетъ легко проскальзывать (точно контрабанда М и впредь въ періодической прессѣ, но это не можетъ имѣть практическаго значенія и не можетъ повести къ агрессивной политикѣ со стороны русскаго правительства. Можно смѣло сказать, что никто изъ правительственныхъ лицъ и выдающихся дѣятелей въ Россіи и не думаетъ иначе. Справедливость сказаннаго не могла не быть замѣчена такимъ искуснымъ дипломатомъ и проницательнымъ государственнымъ человѣкомъ какъ графъ Кальноки, и конечно будетъ передана имъ его правительству"... Все это изъясненіе, смѣемъ думать, по меньшей мѣрѣ лишнее. Ежедневно получаются нами иностранныя газеты и ежедневно приходится намъ читать въ нихъ самыя ожесточенныя, возмутительныя нападки не только на русское правительство и на Россію, но и проповѣдь войны, съ цѣлыми планами кампаній противъ нашего отечества. Газеты не безъ наглости разбалтываютъ при этомъ и секретныя стратегическія приготовленія своихъ правительствъ вдоль русской границы. Между тѣмъ не только ни одному изъ нашихъ дипломатическихъ представителей въ Австро-Венгріи и Германіи никогда и въ мысль не входило " дерзновеніе" требовать объясненія отъ австро-венгерскаго или германскаго кабинета по поводу статей "Pester Lloyd"'а, равныхъ вѣнскихъ "Presse", или "Кельнской Газета",-- но и сами упомянутые кабинеты вовсе повидимому и не заботятся о впечатлѣніи, какое производятъ въ Россіи эти оскорбительныя и вызывающія статьи; они не признаютъ нужнымъ ни извиняться за нихъ предъ нашимъ правительствомъ, ни успокоивать его усиленными миролюбивыми завѣреніями... Русскія же газеты тѣмъ еще менѣе могутъ подать поводъ къ такого рода запросамъ со стороны иностранныхъ посланниковъ, или предупредительнымъ истолкованіямъ со стороны нашего кабинета, что газеты у насъ даже не органы партій,-- таковыхъ въ европейскомъ смыслѣ у насъ и нѣтъ,-- а только личные органы самихъ редакторовъ. Что за дѣло иностранному правительству до частнаго мнѣнія того или другаго редактора въ г. Москвѣ иди въ С.-Петербургѣ? развѣ русское правительство солидарно съ мнѣніями этилъ частныхъ лицъ и несетъ за нихъ отвѣтственность предъ Западною Европой? Въ томъ-то и дѣло, что за границей продолжаютъ еще упорно, и конечно намѣренно, признавать и эту солидарность, и эту отвѣтственность, основываясь отчасти на существующей у насъ цензурной системѣ: такого положенія правительства нельзя, конечно, назвать ни удобнымъ, ни выгоднымъ; напротивъ, оно лишаетъ его подобающей ему равноправности во взаимныхъ дипломатическихъ отношеніяхъ. Не пора ли вообще отвадить западно-европейскіе кабинеты, по отношенію къ намъ, отъ этой повадки запросовъ и на каждый таковой запросъ отвѣчать соотвѣтственнымъ же запросомъ, тѣмъ болѣе, что поводовъ для насъ къ такимъ дипломатическимъ интерпелляціямъ представляется на Западѣ Европы несравненно болѣе, чѣмъ для Запада на русскомъ Востокѣ? Но возвратимся къ замѣткѣ "Петербургскихъ Вѣдомостей".
Нѣтъ сомнѣнія, что Россія, подписавъ однажды народный договоръ, обязана -- наравнѣ со всѣми участниками договора -- соблюдать въ точности его условія,-- но изъ этого никакъ еще не слѣдуетъ, чтобъ Россія мирилась внутренно съ этимъ трактатомъ и не желала его упраздненія, рано или поздно, тѣмъ путемъ, который въ политикѣ признается легальнымъ. Еще менѣе слѣдуетъ, чтобъ Россія признавала условія договора обязательными только для себя одной и продолжала его держаться даже я тогда, когда бы прочія державы, участницы договора, нарушили свои обязательства. Во всякомъ случаѣ мы желаемъ,-- вѣрнѣе сказать: мы надѣемся, что тонъ неудовольствія Берлинскимъ трактатомъ не только будетъ проскальзывать въ русской періодической печати и впредь, но станетъ въ ней господствующимъ, обычнымъ, хотя бы и чуждымъ запальчивости и страсти,-- какъ нѣчто нормальное, какъ точное опредѣленіе, какъ вѣрная, неотъемлемая "квалификація" извѣстнаго историческаго факта, установившаяся разъ навсегда въ сознаніи русскаго общества. Обязанность печати прояснять общественное сознаніе. Нисколько не побуждая правительства къ нарушенію подписаннаго трактата, мы имѣемъ однако право желать и по мѣрѣ силъ содѣйствовать тому, чтобъ испытанный нами позоръ не переставалъ сознаваться нами позоромъ; чтобъ лѣнь души, гнуснѣйшая изъ всѣхъ видовъ лѣни, не затянула болотною плѣсенью чувство національной обиды въ руководящихъ сферахъ русскаго общества, чтобы прошлое послужило урокомъ для будущаго,-- для чего прошлое не надо я забывать, напротивъ, твердо знать, живо чувствовать... А имѣемъ ли мы достаточное основаніе почитать подобныя заботы совершенно напрасными?... Развѣ указанное нами въ статьѣ 53 No противодѣйствіе петербургской бюрократіи -- штатской, военной и дипломатической -- предшествовавшее войнѣ, сопровождавшее войну,-- развѣ пренебреженіе оказываемое до сихъ поръ властями изувѣченнымъ русскимъ воинамъ-добровольцамъ,-- развѣ наконецъ продолжающееся и теперь странное, чтобъ не сказать хуже, отношеніе къ событіямъ 1876--78 годовъ со стороны нѣкоторой, и не малой, части общества и литературы (преимущественно въ Петербургѣ) способно служить намъ надежнымъ ручательствомъ въ непремѣнно-вѣрномъ разумѣніи петербургскою вліятельною средою нашихъ національныхъ политическихъ интересовъ даже и въ будущемъ? Развѣ невозможно и теперь противодѣйствіе со стороны той близорукой мудрости, того дешеваго смиреннаго благоразумія, которое стало традиціоннымъ въ нашей дипломатіи къ постоянному ущербу нашихъ выгодъ и нашего достоинства, и которое, на нашей памяти, только однажды было нарушено (и съ какимъ блистательнымъ успѣхомъ!) во время крестоваго дипломатическаго похода на насъ Европы, по поводу послѣдняго польскаго мятежа. Вся Европа грозила намъ чуть не войною; но стоило Россіи только не испугаться, не дрогнуть,-- та же Европа мигомъ спасовала, услышавъ непривычную для нея, твердую русскую отповѣдь. Это была первая и чуть ли не единственная наша дипломатическая побѣда, къ которой, какъ извѣстно, не была неприкосновенна и русская печать: заслуга, оказанная тогда "Московскими Вѣдомостями", не можетъ быть никѣмъ отрицаема.