Пусть себѣ отрицаютъ теперь смыслъ и характеръ этого явленія наши глумители-реалисты. Реализмъ безъ подкладки идеализма близорукъ, самонадѣянъ, скудоуменъ и въ добавокъ лжетъ самъ себѣ. Ему никогда не понять народа, ибо народъ представляется ему только совокупностью (аггрегатомъ) Ивановъ, Сидоровъ, Карповъ, изъ которыхъ онъ можетъ знать, разумѣется, только одного или нѣсколько, каждаго порознь. Для того же, чтобъ сколько-нибудь постичь
то, что называется народомъ, этотъ неухватимый для внѣшняго анализа, чудесно живущій въ вѣкахъ и въ пространствѣ, цѣльный, единый организмъ,-- нужно нѣчто болѣе фотографическаго умѣнія, нуженъ процессъ идеализаціи, отвергаемый реализмомъ. Онъ лжетъ самъ себѣ потому, что воспроизводя какого-нибудь случайно допрошеннаго имъ кучера Пахома, не ограничивается скромнымъ заявленіемъ, что воспроизведенъ имъ фотографически только одинъ этотъ Пахомъ, не болѣе, а храбро притязаетъ на обобщеніе,-- слѣдовательно опять-таки идеализуетъ! Наши корреспонденты, разсыпавшись по Сербіи, увидѣли кое-гдѣ безпорядки, плохую организацію, кое-какія сценки въ кофейняхъ да на улицахъ, но не примѣтили главнаго: историческаго стихійнаго движенія, той "красоты смиренной", того священнодѣйствія души народной, которое сквозило сквозь безобразное внѣшнее рубище и нераздѣльную съ многолюдствомъ человѣческую пакость. Съ хлесткостью и развязностью, съ легкимъ сердцемъ только имъ свойственнымъ, они поспѣшили осмѣять, освистать, оплевать въ "либеральныхъ газетахъ", безъ разбора, огуломъ, какъ самихъ добровольцевъ (умѣвшихъ однако сдерживать три мѣсяца натискъ знаменитаго Омеръ-паши), такъ и все это возвышенное мгновеніе нашего народнаго бытія. Правда, одинъ изъ "либераловъ", Петръ Боборыкинъ, оцѣнивъ впослѣдствіи значеніе этого историческаго эпизода, воскликнулъ въ какомъ-то фельетонѣ: "Эхъ, сплоховали мы, не "спохватились! зачѣмъ мы (т. е. западники-либералы) дали "славянофиламъ (?!) стать впереди этого народнаго движенія, принять дѣятельное участіе въ этой эпопеѣ, а не ста"ли сами во главѣ народа? все отъ того, что мы не организованная партія!" и тому подобный вздоръ!... Напрасное сожалѣніе. Нашимъ западникамъ, принявшимъ теперь кличку "либераловъ", суждено всегда быть выброшенными за бортъ, остаться всегда въ сторонѣ при всякомъ подъемѣ, при всякомъ порывѣ, при всякомъ серьезномъ, общемъ проявленіи національнаго духа, во всѣ великіе моменты русской исторіи.
Какъ ни осмѣивала, какъ ни порицала петербургская консервативная и либеральная бюрократія, съ цвѣтомъ высшаго общества вкупѣ, это выступленіе изъ береговъ народной духовной стихіи -- Царь не могъ отдѣлиться душою отъ своего народа. Вѣчно памятно будетъ это, во очію совершившееся наитіе историческаго духа, когда Царь въ Московскомъ Кремлѣ, къ неожиданности, къ изумленію своихъ министроыъ, держалъ (въ октябрѣ 76-го) свою рѣчь къ народу... Царь,-- человѣкъ исторіи по преимуществу, по преимуществу принадлежащій народу -- былъ тогда съ своимъ народомъ едино. Въ ту минуту пали всѣ средостѣнія. Но они тотчасъ же воздвиглись, какъ скоро Царь отшелъ въ Петербургъ. И какія муки внутренней борьбы должна была пережить его царственная душа, когда отвсюду, все что его окружало и облегало, принялось осуждать, затруднять, тормозить, разстраивать великое зачинавшееся всемірно-историческое дѣло... L'Impereur а subi l'opinion publique de Moscou -- "Государь поддался давленію общественнаго мнѣнія Москвы" -- твердила бюрократія съ дипломатіей, стараясь оправдать, ослабить значеніе неосторожныхъ будто бы кремлевскихъ словъ Русскаго Государя!! Война, кровопролитная война, готовилась не при содѣйствіи, а съ противодѣйствіемъ окружавшей среды! Тутъ-то сказался вѣковой разладъ Петербурга съ Россіей, проявилась та духовная рознь съ народной мыслью и совѣстью высшихъ, руководящихъ общественныхъ раболѣпствующихъ предъ Западною Европою классовъ, которую не примѣчаетъ современная якобы либеральная интеллигенція и о которой, недоумѣвая допрашиваетъ насъ "Русская Мысль"! Всѣ неудачи, всѣ постигшія насъ бѣды должны быть отнесены именно къ этому разладу: не на одномъ уровнѣ духовнаго подъема стояли народъ, армія и правящая, бюрократическая, военная, штатская, туда же и дипломатическая среда!.. Конечно, всѣ протестанты, когда потомъ довелось имъ лично участвовать въ кровавомъ бою, вѣрно исполнили долгъ воинской рыцарской чести,-- этого намъ не занимать стать,-- безстрашно дрались, безстрашно умирали, но (скажемъ мы по Погодински) недостаточно умѣть умирать по русски, нужно умѣть по русски же мыслить, чувствовать, жить...
Много было потеряно дорогаго времени, но наконецъ война началась. Царь за рубежомъ Россіи, на самомъ театрѣ дѣйствій, страдальчески сострадая съ своимъ подвигоположникомъ-солдатомъ, нисходитъ, движимый истинно любвеобильною душою, съ высокой чреды царскаго сана до призрѣнія раненыхъ и утѣшенія умирающихъ людей своего народа... Если когда-либо предстояло удобство нашимъ заговорщикамъ-убійцамъ привести въ исполненіе свои преступные замыслы, направить на Государя свои выстрѣлы и удары,-- такъ именно тамъ, въ Горномъ Студнѣ и въ иныхъ мѣстахъ царскаго пребыванія... Но не достало духу и у нигилистовъ, и у нихъ опустились руки въ эти минуты высокаго народнаго духовнаго строя...
Наконецъ, все, казалось, преодолѣлъ нашъ страстотерпецъ-народъ. Пала Турецкая Плевна, а съ нею, мнилось, и всѣ петербургскія, доморощенныя бюрократическія и дипломатическія Плевны. Какъ лава, устремились наши войска, вопреки всѣмъ расчетамъ послѣдняго слова военной науки, превозмогли всѣ преграды стратегіи, природы и климата. Вотъ уже и Царь-градъ, вотъ она, Святая Софія.....
Нужно ли договаривать?
Кто вырвалъ изъ нашихъ рукъ побѣду, купленную кровію полмилліона русскихъ людей и милліардами народнаго достоянія?... Западныя державы?-- Никто какъ мы сами. Та именно рознь, то отчужденіе нашей высшей образованной руководящей среды отъ національной мысли и чувства,-- вотъ что было виною. Не хватило вѣры въ себя самихъ и въ свое призваніе, не достало духу, не достало силы народнаго самосознанія... Восемь мѣсяцевъ стоять побѣдителемъ у воротъ Константинополя и потомъ отступить, оставивъ еще милліоны христіанъ въ рукахъ побѣжденнаго ислама, затѣмъ сѣсть на скамью подсудимыхъ и положить свершенный Русскимъ народомъ, его кровью и достояніемъ подвигъ во главу угла враждебной намъ и православнымъ Славянамъ западно-европейской политики, въ основу порабощенія Балканскаго полуострова Австрійцами... Неужели можно было думать, что такое нравственное паденіе Россіи не произведетъ въ ней убійственной деморализаціи? Только деморализаціи и можно было ожидать при той дисциплинѣ нашихъ войскъ и народа, которая устраняла возможность другой развязки... Самая тяжелая, самая кровопролитная изъ войнъ окончилась безъ торжества, безъ утѣшенія славы, безъ радости для народа. Недоумѣлый, онъ не праздновалъ мира, котораго такъ напряженно, но терпѣливо ждалъ. Ноникъ онъ духомъ, смутился мыслью. Поруганы были самыя лучшія, самыя святыя движенія его души. Солгали, видно, ему всѣ эти страстные порывы, эти прекрасный увлеченія! Потоптано, попрано все, чему мы еще недавно такъ пламенно поклонялись! Энтузіазмъ, одушевленіе, самоотверженіе, беззавѣтная готовность на жертвы, историческое призваніе Россіи, братство... все это вздоръ, праздныя, пустыя слова!...
Ничего нѣтъ вреднѣе и опаснѣе, какъ подобное разочарованіе народа и общества въ правдѣ, въ разумности высшихъ стремленій своей души. Недовѣріе къ себѣ и къ правительству, тайное внутреннее недовѣріе овладѣло всѣми классами, и не скоро уже подвигнешь ихъ къ новому великодушному порыву... Обожглись!.. Таково было дѣйствіе трижды проклятаго Берлинскаго трактата, и намять народная не забудетъ его ближайшихъ со стороны Россіи соорудителей и радѣтелей... Конечно, разъ совершивъ отступничество отъ историческаго народнаго завѣта, высшей петербургской бюрократіи ничего не оставалось, какъ упорствовать въ томъ же направленіи и стараться скорѣе изгладить, стереть всѣ слѣды прошлаго энтузіазма, все напоминавшее былой е нравственный и политическій" безпорядокъ, особенно же годину добровольческаго движенія... Туда же во слѣдъ потянулась, разумѣется, и наша мнимо-либеральная интеллигенція, со всѣми Утиными и прочими обличителями и съ газетою "Голосъ", воспѣвшею хвалами Берлинскій конгресъ... Послѣдовало, какъ и должно было ожидать, закрытіе Московскаго Славянскаго Общества, къ вящему оскорбленію не только всѣхъ участниковъ лучшихъ недавнихъ мгновеній народной исторической жизни, но и всего Славянскаго міра, ради котораго только-что пролилась русская кровь. Въ презрѣніи стали всѣ тѣ, которые жертвовали жизнію въ нерегулярной, самовольной русской войнѣ съ Турками 1876 года. Вонъ идетъ калѣка-офицеръ, безрукій, безногій, и молитъ милостыни; онъ просилъ было о пенсіи, стучался во всѣ парадныя казенныя двери,-- но такъ какъ онъ провинился въ томъ, что потерялъ руку или ногу, хотя и въ бою противъ тѣхъ самыхъ Турокъ, съ которыми мы же потомъ регулярно дрались, однако подъ командою добровольца -- Черняева, на поляхъ Сербіи; такъ какъ онъ провинился въ томъ, что увлеченный народнымъ порывомъ, вышелъ въ отставку изъ нашей арміи я далъ себя изувѣчить братьевъ-христіанъ ради,-- "вонъ его, вонъ! Не увлекайся до самоотверженія! Не будетъ ему пенсіи, не будетъ прибора дѣтямъ ни его, ни даже убитыхъ самовольныхъ мучениковъ-офицеровъ!"... Какъ будто Сербско-Русская война не была первымъ актомъ той же самой драмы, которой наша же война въ Болгаріи была только вторымъ! какъ будто можно ихъ раздѣлять въ сознаніи и въ исторіи Русскаго народа!..
За то, одновременно съ этою вопіющею несправедливостію д о ма, побѣдоносная Россія очутилась въ поношеніи у нашихъ друзей-враговъ за своими западными предѣлами. Съ нею уже не считаются; послѣ Берлинскаго трактата воображаютъ ее способною на всякое самоотреченіе во вредъ себѣ и въ пользу враждебныхъ Русскому народу политическихъ интересовъ... Великая наша держава, повторимъ, очутилась вдругъ въ положеніи слабосильной, обязанной сносить смиренно всякое поруганіе своей чести. Но это уже не смиреніе; это уже уничиженіе духа,-- того, чѣмъ живетъ и спасается человѣкъ...
Не могло безнаказанно совершиться надъ великимъ историческимъ народомъ такое дѣяніе, которому имя Берлинскій трактатъ. Пусть не говорятъ, что какой-нибудь тамбовскій или самарскій мужикъ вовсе и не помышляетъ, да едва ли и вѣдаетъ о такомъ дипломатическомъ актѣ... Такія рѣчи только самообольщеніе Петербурга. Во сколько народъ вѣдалъ про войну 1876 года, жертвовалъ собою и своимъ достояніемъ, во сколько онъ вѣдалъ войну 1877 года (а не могъ же онъ не вѣдать, когда до милліона сыновъ его, солдатъ, принимало въ ней дѣятельное участіе, а самъ онъ дома жадно ловилъ каждое извѣстіе, и деревни въ складчину выписывали телеграммы и газеты),-- во сколько онъ вѣдалъ про войну, во столько же вѣдаетъ онъ про миръ и вѣдаетъ, что онъ намъ въ стыдъ и въ обиду. Чувство государственной чести и достоинства, и инстинктъ великихъ міровыхъ судебъ Россіи выношены въ нашемъ народѣ всею многострадальною тысячелѣтнею его исторіей. Понятно поэтому, что теперь, даже не отдавая себѣ яснаго отчета въ причинѣ, онъ поникъ духомъ и недоумѣваетъ... Одушевленіе смѣнилось уныніемъ, вѣра -- сомнѣніемъ, порывъ -- безсиліемъ воли, волненіе -- вялостью, затишьемъ, тяжелыхъ, соннымъ затишьемъ, подобно затишью водъ, которыя