Михаилъ.
Москва, 14 ноября 1881 г.
Никто не можетъ отрицать, что вотъ уже нѣсколько лѣтъ, даже и до сихъ поръ -- не по себѣ, неможется что-то русскому человѣку. Трудно опредѣлить наше современное общественное состояніе однимъ словомъ, но несомнѣнно одно: недугъ этотъ вовсе не матеріальнаго, не экономическаго, а нравственнаго свойства. Д_у_х_ъ н_а_ш_ъ н_е_д_у_ж_е_н_ъ, вотъ что. Онъ словно пригнетенъ, пришибленъ: крылья -- скажемъ съ поэтомъ -- повисли, нѣтъ размаху; полетъ оробѣлыхъ думъ тяжелъ* и низокъ; сердце, даже безъ видимаго повода, щемитъ и ноетъ. И какъ ни старается разсудокъ наладить внутренній строй человѣка соразмѣрно съ требованіями и условіями данной минуты; какъ ни напрягается добросовѣстная воля привлечь всѣ силы, всѣ способности ума къ успѣшному исполненію предлежащаго рабочаго долга,-- но безъ одушевленія, безъ надежды, безъ вѣры въ себя и въ свой трудъ не только великое дѣло, никакая работа не спорится: дѣланіе лишено творчества, дѣйствіе -- безъ воздѣйствія, никого и ничего не живитъ! А именно одушевленія, смѣлой надежды, вѣры дерзающей намъ и недостаетъ. Не дадутъ ихъ и не возмѣстятъ ихъ сами но себѣ никакія мѣропріятія, содѣйствующія внѣшнему народному благосостоянію или "упорядочивающія" взаимное соотношеніе пружинъ и колесъ государственнаго механизма. Ибо не о хлѣбѣ единомъ живы народы, какъ и отдѣльныя лица; не вещественная только польза пользуетъ, и государство не механизмъ, а живой организмъ, которому колеса и пружины правительственной машины служатъ только подспорьемъ и средствомъ. Самый успѣхъ наиразумнѣйшихъ экономическихъ мѣръ зависитъ отъ общаго духа жизни, а слышимъ ли мы, ощущаемъ ли кругомъ себя и межъ насъ могучее вѣяніе духа жизни?... О, если-бы онъ повѣялъ!...
Странное что-то содѣялось съ нами. Великая страна -- богатырь -- какъ-будто на положеніи больничнаго "слабосильнаго", и порція ему, богатырш, по положенію, "слабосильная" отпускается, и лѣчится онъ спертымъ воздухомъ, и рѣчи ведутся вокругъ него не во весь голосъ, а лишь вполголоса, и будто петербургскимъ сѣрымъ, скучнымъ днемъ заволокло всю нашу страну. Безпокойно озирается она кругомъ: нѣтъ ли гдѣ возблистанія свѣта,-- добраго свѣта, подателя жизни,-- но облака все еще не сдвинулись съ неба, еще давятъ духъ... Принято твердить, и всѣ мы вторимъ, всѣ будто и сами повѣрили, что Россія теперь и бѣдна, и немощна, и вообще въ самомъ пока ненадежномъ состояніи,-- что ей теперь впору одно -- быть тише воды и ниже травы, пока не оздоровѣетъ... И вотъ, унылые, пристыженные, мы поминутно щупаемъ себѣ пульсъ и тревожно всматриваемся въ зеркало... Что за притча?...
Конечно, есть отъ чего чувствовать себя пристыженнымъ, есть отъ чего возмутиться духомъ. Еще горитъ у насъ у всѣхъ на челѣ позоръ, покрывшій Россію въ день 1 марта. И не однимъ этимъ позоромъ мы пригнетены, но и боязнью новыхъ подобныхъ позоровъ... Одна ужъ эта боязнь, боязнь основательная и тѣмъ болѣе унизительная для нашей чести, бросаетъ краску въ лицо... Но именно въ настоящіе дни, рядомъ съ этими ощущеніями, есть уже мѣсто и для чувствъ менѣе тяжкаго свойства. Сдается, что мѣра долготерпѣнія нашего переполнилась, что уныніе начинаетъ переходить въ негодованіе (а негодованія, плодотворнаго негодованія, было у насъ слишкомъ мало въ предшествовавшіе годы!); что разразившійся надъ нами громъ, если и не разсѣялъ тяжелыя тучи, то во всякомъ случаѣ нѣсколько разрѣдилъ атмосферу. Ибо, какъ ни ужасно событіе 1 марта, но состояніе общественнаго духа -- именно въ предшествовавшіе два-три года -- было еще тяжеле, еще безнадежнѣе, еще безнравственнѣе. Да, по истинѣ безнравственна та общественная атмосфера, которая зарождается отъ упадка духа, отъ унынія, отъ утраты въ странѣ вѣры въ свое народное достоинство, въ свои собственныя силы,-- безнравственна атмосфера, которая глушитъ всякое проявленіе доблести, въ которой не хватаетъ души даже на негодованіе, а только развѣ на глумленіе и самооплеваніе!...
Но вѣдь и за прошлое недавнее время такое безнравственное состояніе общественнаго духа развѣ не можетъ быть одинаково объяснено цѣлымъ непрерывнымъ рядомъ подлыхъ позорящихъ насъ злодѣяній, чинимыхъ героями нашего времени, исповѣдниками револьвера, кинжала и динамита? Конечно можетъ; объясненіе это вѣрно, но не вполнѣ. Почему же непрерывный рядъ этихъ злодѣяній начинается именно со второй половины 1878 года? Вѣдь эта шайка революціонеровъ или анархистовъ, или политическихъ нигилистовъ, этотъ своего рода польскій ржондъ возникъ въ нашей странѣ, какъ доказываетъ изслѣдованіе, напечатанное въ "Современныхъ Извѣстіяхъ", чуть ли не съ эпохи Чернышевскаго, одновременной съ польскимъ возстаніемъ,-- ознаменовался первымъ покушеніемъ на цареубійство еще въ 1866 г., огласился потомъ процессомъ Нечаевцевъ и Нечаева, слѣдствіемъ Писарева, процессомъ двухсотъ подсудимыхъ и многими другими попытками и заговорами. Почему же однако весь этотъ ржондъ, со всѣмъ своимъ значеніемъ и опасностью, отошелъ на задній планъ, словно потонулъ, въ годину Сербской войны и нашей затѣмъ войны съ Турками за освобожденіе Болгаръ,-- почти вплоть до Берлинскаго договора?...
Слово произнесено. Однимъ изъ самыхъ главныхъ виновниковъ той деморализаціи, того приниженнаго состоянія общественнаго духа, которое такъ-сказать уготовило, удобрило почву для широкаго развитія и дѣятельности "крамолы" и открыло эру убійствъ и подкоповъ,-- былъ, мы въ томъ убѣждены, Берлинскій трактатъ. Никогда нація не падала такъ низко и съ такой высоты! Это былъ, продуктъ чисто петербургскій, побѣда петербургской бюрократіи надъ Россіей. Такого трактата и невозможно было бы утвердить въ Россіи нигдѣ кромѣ Петербурга и изъ Петербурга.
Вспомнимъ только славную эпопею 1876-го, 1877-го и начала 78-го годовъ. Осмѣлимся вспомнить, ибо если и поминаются доселѣ отдѣльные эпизоды преимущественно послѣдней, такъ-сказать регулярной войны, т. е. доблестные подвиги нашихъ войскъ въ разныхъ мѣстахъ Болгаріи, то о чувствѣ одушевлявшемъ нашихъ солдатъ, кромѣ побужденій храбрости и воинскаго долга,-- о движеніи добровольцевъ, о подъемѣ народнаго духа, у насъ принято теперь умалчивать, заминать рѣчь, даже какъ бы стыдиться: Берлинскимъ трактатомъ намъ какъ будто отшибло самую память сердцу которое однакожъ такъ сильно, такъ шибко жило и билось въ эти достопамятные годы! Или -- что правдоподобнѣе,-- мы пугливо хоронимъ ее въ себя поглубже, боясь новыхъ грубыхъ насмѣшекъ и оскорбленій, послѣ того, какъ уже надругался дипломатическій Берлинъ вкупѣ съ бюрократами и либеральными литераторами Петербурга надъ самыми лучшими, святыми порывами народной души... А мы имѣемъ нѣкоторое право свидѣтельствовать объ этихъ порывахъ, по крайней мѣрѣ въ годину 1876 г. Никакими искусственными мѣрами нельзя было бы вызвать того внезапнаго, могущественнаго нравственнаго подъема, который, неожиданно для всѣхъ, вопреки всѣмъ запорамъ и плотинамъ, всколыхалъ тогда нашъ океанъ-народъ и домчалъ потомъ его исполинскія волны до самыхъ стѣнъ Константинополя, почти до паперти Святой Софіи...
Нѣтъ сомнѣнія, что онъ движимъ былъ самою историческою стихіей, тѣмъ міровымъ призваніемъ, въ которомъ конечно народныя массы не отдаютъ себѣ яснаго, сознательнаго отчета, но который живетъ въ нихъ на степени внутренняго неодолимаго инстинкта. Ближайшимъ же побужденіемъ для народа былъ подвигъ правды и вѣры. Этого никогда не поймутъ наши реалисты! Дошло до свѣдѣнія народнаго, что тамъ, гдѣ-то, въ единоплеменной странѣ, гибнутъ христіане, отчаянно сражаясь въ неравномъ бою съ мусульманами за свою свободу и вѣру, и въ этихъ "практикахъ" мужикахъ (вѣчно, по описанію разныхъ Глѣбовъ Успенскихъ, смотрящихъ въ землю, или разсчитывающихъ барыши, смердящихъ духовными язвами и проказой) воспрянула во всемъ величіи и мощи смиренія, изъ-подъ гнета собственныхъ скорбей и нуждъ, лишь временно сдавливаемая, но вѣчно живая христіанская душа. Нуженъ подвигъ русскому человѣку,-- какъ вообще всѣмъ сильнымъ душамъ потребно порою развернуть во всю ширь свои крылья и, взмахнувъ распростертыми крылами, вознестись хоть на мигъ въ высоту, надъ мелочью и пошлостью земной жижи... Если самъ нашъ крестьянинъ не всегда сподобляется подвига во имя Христово, то благоговѣйно чтитъ его въ другомъ. А въ 1876 г. подвигъ предсталъ предъ нимъ какъ бы всѣмъ доступный. Послышалъ онъ позывъ въ сердцѣ своемъ,-- и вотъ, въ толпѣ всякихъ проходимцевъ, гулякъ, болѣе или менѣе "благороднаго званія", внезапно выдѣлялись предъ изумленными взорами членовъ Московскаго Славянскаго Комитета какіе-нибудь крестьяне изъ-за Волги или съ Дона, падали на колѣни и упорно, неотступно молили отправить ихъ въ Сербію. На всѣ увѣщанія, что идти воевать имъ не слѣдъ, такъ какъ военнаго ремесла не знаютъ, что кромѣ опасности придется имъ терпѣть всяческую нужду и служить безъ жалованья,-- на всѣ эти доводы былъ одинъ отвѣтъ: "хотимъ помереть за крестьянство, за Крестъ, за вѣру"!... А эти, издалека пришедшіе мужики, міромъ присланные по выбору сельскаго общества, для того, чтобы и ему не быть въ нѣтѣхъ, какъ говорилось встарь, въ этой всенародной, хотя и не государевой службѣ! Да, тѣмъ именно сильнѣе ложилась на совѣсть народную эта повинность, что она была добровольная, а не обязательная, что дѣло помощи христіанамъ онъ считалъ не только правительственнымъ, но своимъ, пока еще исключительно своимъ, дѣломъ! Никто его не нудилъ, не гналъ, никто и не обольщалъ его никакими приманками... Безъ сомнѣнія, при болѣе правильной организаціи, при устройствѣ мѣстныхъ комитетовъ и правильнаго ихъ сношенія между собой, съ Московскимъ Комитетомъ и его Отдѣломъ въ Петербургѣ, не тысячи, а десятки тысячъ добровольцевъ наводнили бы Сербію; но Славянскій Комитетъ, повторяемъ, не предвидѣлъ, не ожидалъ такого движенія, самъ былъ застигнутъ врасплохъ, самъ кое-какъ организовался, въ догонку такъ-сказать за событіями... Конечно, какъ мы уже упомянули, одновременно съ подвижниками изъ простонародья, было не мало, преимущественно изъ контингента офицерскаго, людей праздношатающихся, забулдыгъ, своего рода "гарибальдійцевъ",-- но и между ними сколько же было людей образованныхъ, по истинѣ интеллигентныхъ (хотя конечно не изъ разряда современной лжелиберальной интеллигенціи), которые сами были преисполнены общенароднаго христіанскаго порыва и пали жертвами за святое дѣло: вспомнимъ имена Кирѣева, Раевскаго, Левашова и многихъ другихъ. Да и изъ гулякъ -- сколько ихъ беззавѣтно сложило тамъ свои головы, искупивъ, быть-можетъ честною смертью свою пустую, грязную ЖИЗНЬ!
Вспомнимъ, какъ всѣ мы перемѣнились сами, какъ иначе жили въ эти дни всеобщаго, охватившаго Россію порыва. Все какъ-то сдвинулось съ своей пошлой обычной колеи. Сами наши смиренные іереи и архіереи почувствовали "дерзновеніе" и не спрашиваясь никого, выходили на площади, служили молебны о ниспосланіи побѣды на враговъ "рабу Божію Михаилу" или "архистратигу славянскихъ силъ", какъ грянулъ гдѣ-то, подлаживаясь къ церковному стилю, одинъ басистый дьяконъ!... Все пришло въ безпорядокъ, но какой душеспасительный, благой безпорядокъ! Безпорядокъ чисто наружный, при которомъ ни о какихъ нигилистахъ было и слых о мъ не слыхать! Какъ будто ихъ и не бывало! Притихли, попрятались.... Вспомнимъ эти денежныя приношенія, эти милліоны рублей, составившіеся изъ милліоновъ истинно-вдовьихъ лептъ.... Сколько честнаго, сколько святаго, богоугоднаго совершилось тогда на необъятномъ просторѣ нашего отечества: вотъ эта атмосфера была здоровая, была нравственная и -- нигилизму неблагопріятная!