Князь Болгарскій, насколько мы можемъ судить, проникнутъ именно такимъ убѣжденіемъ. Онъ не честолюбецъ, разными происками домогавшійся и достигшій болгарскаго престола. Онъ завялъ престолъ по единогласному призыву Болгарскаго народа, которому былъ указанъ самимъ Царемъ Александромъ священной для Болгаръ памяти, и повинуясь Его державному настоянію. Не будучи Болгариномъ по происхожденію, онъ однако не можетъ считаться совсѣмъ чуждымъ ни Болгаріи, ни Россіи, уже и потому, что принижать участіе, вмѣстѣ съ русскими войсками, въ войнѣ за Болгаръ, но еще болѣе потому, что связанъ тѣснѣйшими узами родства, личной преданности и признательности съ самимъ великимъ Освободителемъ Болгаріи, своимъ державнымъ дядей и благодѣтелемъ. Но независимо отъ этихъ нравственныхъ побужденій для главы Болгарскаго государства дорожить своими связями съ Россіей, достаточно только обладать яснымъ, не предубѣжденнымъ умомъ, чтобъ признать неразрывность союза Болгаріи съ Русской державой за единое истинное основаніе здравой болгарской политики. Она указуется не только народнымъ чувствомъ, но и прямымъ расчетомъ выгодъ, очевидностью національнаго интереса. Князь Александръ, кажется намъ, вполнѣ вѣрно понимаетъ я опредѣляетъ отношенія своей страны къ нашему отечеству, чѣмъ и отличается рѣзко отъ своего сосѣда, Сербскаго короля Милана. Остается только желать, чтобы благія усилія государя Болгаріи были искренно поддержаны не только обоими правительствами, болгарскимъ и нашимъ, но и обществомъ обѣихъ странъ...
Странное дѣло! Во всѣхъ славянскихъ политическихъ организмахъ, не исключая даже и Россіи, приходится отличать народное мнѣніе отъ такъ-называемаго мнѣнія общественнаго, или, выражаясь точнѣе: народный влеченія, инстинкты, чувства, идеалы, безспорно народу присущіе, хотя бы и не вполнѣ сознанные, отъ того теченія мысли, которое совершается поверхъ народа, въ болѣе или менѣе "образованныхъ" его слояхъ, въ томъ, что примято называть обществомъ, или теперь "интеллигенціей"... Казалось бы, общество есть тотъ же самый народъ, только на высшей своей ступени, ступени сознательнаго бытія,-- но въ данную минуту общество, въ Славянскихъ земляхъ, не можетъ назваться выразителемъ народнаго самосознанія. Какого рода сознавательный процессъ совершается въ обществѣ? Вмѣсто того, чтобы возводить въ сознаніе народную духовную сущность, лежащую въ основѣ всѣхъ явленій народнаго быта и жменя, отрицается прежде всего самая эта сущность, и сознавательной дѣятельности подкладывается готовое содержаніе изъ жизни чужой, подсовываются объекты сознанія чужихъ, ранѣе насъ выступившихъ на арену науки и мысли народовъ, объекта -- для никъ живое, а для Славянъ, да и дли насъ, если не мертвое, то отвлеченные. Необходимо, конечно, обогащать свое національное сознаніе окотомъ жизни и духовнаго труда всего предшествовавшаго намъ человѣчества, но вѣдь не слѣдуетъ же изъ этого, что только въ чужомъ опытѣ истина и чужимъ только трудомъ добывается, а намъ у себя искать ее нечего; что мы осуждены только чужое согнанное, а явленія своей самобытной жизни возводить въ сознаніе не должны и смѣть,-- даже должны ненавидѣть свою "самобытность", если она въ чемъ-либо расходится съ результатами доселѣ добытыми высшими культурными народами) что мы, однимъ словомъ, обязаны глядѣть на себя самихъ и на духовную сущность своего народа непремѣнно въ чужія очки и безбоязненно производить надъ нимъ, презирая права его жизни, быта, преданій и вѣрованій, деспотическіе эксперименты in anima vili?! Совѣстно немножко и растолковывать такія, казалось бы, даже пошлыя истины,-- но съ каждымъ днемъ приходится намъ убѣждаться, что большинству общества -- и не только у Славянъ, но и у насъ,-- онѣ какъ будто еще совершенно чужды. Мы не станемъ здѣсь входить ни въ философское, ни въ историческое объясненіе такого явленія, но укажемъ для примѣра на фактъ, котораго отрицать никто уже не можетъ. Простой Сербскій народъ, одаренный такимъ богатымъ поэтическимъ творчествомъ, прекрасный и доблестный, какъ и всѣ православныя Славянскія племена, тяготѣетъ душевно къ Россіи (безъ малѣйшаго ущерба для своей племенной самостоятельности), влечется въ ней любовью и также чувствомъ признательности. Сербская же интеллигенція или по сербски "изобр а жены люди" конечно за нѣкоторыми исключеніями) почитаютъ необходимою принадлежностью высшей культуры,-- у которой они лакейски стоятъ на запяткахъ (даже усерднѣе чѣмъ "Голосъ"),-- ненавидѣть Россію; мало того, какъ подобаетъ истымъ "Европейцамъ", они тоже выражаютъ опасеніе -- "стать жертвою захватовъ ненасытно-алчнаго Русскаго царства"!!.. Опасаются Россіи -- и лѣзутъ въ пасть Австрійцамъ!... Народъ вѣритъ въ Бога, чтитъ свою церковь, благодаря которой въ особенности и сохранилъ-то онъ свою національность подъ турецкимъ игомъ. Интеллигенція хвалится безвѣріемъ, видаетъ или утверждаетъ законы церковь унижающіе или разрушающіе, и если часть "изобр а женныхъ" стоитъ теперь тамъ за доблестнаго представителя Сербской церкви, столь чтимаго въ Россіи митрополита Михаила, то не потому, что оскорблена за попранное достоинство святительскаго сана, а изъ оппозиціи къ настоящему министерству, изъ видовъ партіи. Народъ, какъ и всѣ Славянскія племена, даже и въ рабствѣ оставшійся вѣрномъ духу соборности или вѣчеваго строя, въ то же время признаетъ необходимость сильнаго единовластія и совершенно чуждъ властолюбивой политической похоти: все что надъ народомъ, напротивъ того, заражено насквозь политическимъ властолюбіемъ или даже просто политиканствомъ. Иныхъ господствующихъ интересовъ и нѣтъ: наука, искусство, литература, промышленность, торговля -- все это почти въ зародышѣ и почтя не развивается, за то политикановъ -- хоть Дунай и Саву пруди! за то партій имѣются всевозможные виды, даже самые новѣйшіе европейскіе!... Къ чему эта "рознь" привела Сербію -- явно, кажется, всякому. Выходятъ такимъ образомъ, что дѣла, которыя совершаетъ народъ, интеллигенція раздѣлываетъ; то, что онъ созидаетъ, интеллигенція разрушаетъ; народъ идетъ направо, интеллигенція тащитъ его налѣво, и государство, поставленное между двумя противными двигателями, колеблется, шатается, и если двигатель народный не пересилитъ, оно не минуетъ гибели или разложенія...
Великое, святое дѣло освобожденія Болгаріи есть безспорно подвигъ всего Русскаго народа; не однѣ, конечно, массы простонародья принимали въ немъ участіе (и участіе вполнѣ сознательное), но народнымъ, несомнѣнно, характеромъ запечатлѣнъ весь этотъ героическій эпизодъ русской исторіи. Даже тѣ, что хвастливо величаютъ себя у насъ именемъ "интеллигенціи" или же "либераловъ" (!), хотя и глумились до начала войны, однакоже потомъ -- частію невольно подчинились силѣ народнаго духовнаго подъема; частію просто присмирѣли. Тѣмъ не менѣе, при первой же неудачѣ, а затѣмъ и по окончаніи войны, тотчасъ возобновили они свои глумленія, да еще съ большимъ ожесточеніемъ... "Голосъ", до изданія манифеста о войнѣ, проповѣдывалъ устами нѣкоего государственнаго мужа, что не наше дѣло освобождать Славянъ: это-де подобаетъ лишь народамъ высшей культуры (мы видимъ теперь, какъ освобождаетъ Славянъ "высшая культура" Австрійцевъ!) Потомъ же, когда освобожденіе Болгаръ совершилось,-- въ печати и въ обществѣ извѣстнаго разряда (которому пуще всего на свѣтѣ претитъ проявленіе самобытнаго, народнаго духа) началась самая бѣшеная, мерзостная и подлая оргія осмѣянія, самооплеванія и всяческаго наругательства надъ подвигомъ народнымъ. Правда, съ точки врѣвія "гуманизма" Русскому народу прощалось "освобожденіе рабовъ", но подъ условіемъ отнять скорѣе изъ-подъ дѣла его подкладку религіознаго сочувствія славянскаго братства, и облагородить подвигъ самоотверженія сотенъ тысячъ русскихъ солдатъ (отдавшихъ, по евангельски, душу за други своя) чѣмъ-нибудь болѣе культурнымъ и европейскимъ. Народъ освободилъ Болгаръ, готовъ былъ освободить все христіанство отъ магометанскаго ига и уже собирался водрузить крестъ на Св. Софіи, а " *интелигенція " въ лицѣ дипломатовъ, вспомоществуемая такъ-называемою (конечно ложно) "либеральною" частью общества, заставила остановить напоръ русскихъ войскъ, сорвала съ нихъ вѣнецъ побѣды, раздробила "цѣлокупную" Болгарію, сохранила за нею данничество Туркамъ и заключила Берлинскій трактатъ, при громкихъ кликахъ "Голоса" и Ко... Русскій народъ освободилъ, Болгарскій народъ принялъ даръ свободы и съ своей стороны готовъ былъ понести всѣ жертвы для созданія прочнаго, крѣпкаго внутри и извнѣ государственнаго организма: такъ, благодаря русскимъ офицерамъ, мирные болгарскіе селяки покорно и быстро превратились въ отличныхъ солдатъ и образовали регулярное войско, которому подобнаго нѣтъ на Балканскомъ полуостровѣ... Онъ также, этотъ Болгарскій народъ, руководимый мудрымъ своимъ инстинктомъ, желалъ лишь сильной государственной власти,-- но "интеллигенція" нашла нужнымъ наградить его "конституціей". Казалось бы, примѣръ Сербіи служитъ прямымъ указаніемъ и для Болгаръ: чего дѣлать не должно. Если бы Сербія, вмѣсто заботъ объ украшеніи себя европейскою конституціей, съ самаго начала своего бытія позаботилась объ укрѣпленіи своего государственнаго строя на основаніи истинно народномъ, о развитіи военной сила, промышленности, торговли, и поставила себѣ задачей -- не упуская ее изъ виду ни на минуту -- раздвинутъ свои узкіе предѣла, присоединить къ себѣ Боснію и Старую Сербію,-- нѣтъ сомнѣнія, она стала бы средоточіемъ, къ которому тяготѣло бы со всѣхъ сторонъ Сербское племя. Создавъ себѣ прочное государственное бытіе, она и могла бы затѣмъ идти всѣмъ племенемъ къ просвѣщенію и развитію гражданской свободы на своеобразной славянской основѣ. Но сербская интеллигенція позаботилась прежде всего о томъ, чтобъ Сербія могла похвалиться парламентомъ, точь въ точь какъ старая, Европа, и обзавелась правленіемъ партій... Партіи взвелись и враждуютъ какъ слѣдуетъ,-- а Боснія съ Старой Сербіей потеряна едва ли не на вѣки,-- да потеряны и симпатіи къ Шумадіи всего детальнаго Сербскаго народа.
Всякая западно-европейская конституція съ парлентаризмомъ (которая и на материкѣ Европы является до сихъ поръ неудачной копіей съ оригинала, т. е. съ конституціи англійской, которая въ Англіи своя, органически сложившаяся, "самобытная"),-- всякая такая конституція, навязываемая Славянскимъ племенамъ, приличествуетъ имъ какъ коровѣ сѣдло. Славянскія племена -- демократическія по преимуществу, не въ смыслѣ термина извѣстной доктрины, но въ буквальномъ смыслѣ итого слова, въ значеніи дѣйствительнаго битоваго факта, соціальнаго и экономическаго. Другими словами: народнымъ массамъ принадлежитъ преобладаніе и по численности, и по отношенію къ землевладѣнію и, наконецъ, по жизненной крѣпости національнаго духа. Ибо Славянскія государства сложились не изъ наслоенія завоевателей надъ завоеванными, не знали феодализма и вызваннаго послѣднимъ на Западѣ усиленнаго развитія юродскихъ общинъ -- въ ущербъ селу. Конституціонныя формы Запада, обусловленныя всѣми особенностями его исторіи, никогда не имѣли въ виду того демократическаго элемента, какой составляетъ основу славянскихъ общественныхъ организмовъ. А такъ какъ преобладаніе или безсиліе этого элемента не можетъ не оказывать своего воздѣйствія, и внѣшняго и нравственнаго, на самый государственный строй, то и самый этотъ строй, очевидно, не можетъ бытъ одинаковъ у Славянъ и въ Западной Европѣ, тамъ гдѣ преобладаетъ, и такъ гдѣ преобладаетъ городъ. Правда, народныя массы негдѣ не заражены похотью народовластія и чаютъ отъ государства лишь защиты для мирнаго, честнаго и благоденственнаго житія, почему пуще всего алчутъ надъ собою власти сильной на добрую помощь и грозной на злодѣевъ. Если таковы народныя массы всюду, то не можетъ таковое ихъ воззрѣніе не выразиться съ характеромъ преобладанія, такъ-сказать императивно, и въ самомъ политическомъ строѣ тѣхъ государствъ, гдѣ онѣ числительно и соціально преобладаютъ,-- особенно тамъ, гдѣ онѣ (какъ въ Россіи) составляютъ 80% населенія! Кажется -- ясно. Русскій народъ говоритъ: "умъ хорошо, а два лучше". Онъ охотно прибавитъ: а двѣсти, двѣ тысячи еще лучше, и тѣмъ лучше, чѣмъ больше съ разныхъ и противоположныхъ сторонъ обсудится данный предметъ. Но не приходило въ голову русскому человѣку сказать: "одна воля хороша, а двѣ или двѣсти еще лучше"... Онъ понимаетъ Земскій Соборъ, совѣтъ Земли при единой верховной рѣшающей волѣ, но не вмѣщаетъ въ свою мысль парламента съ правленіемъ партій и большинства голосовъ.
(У насъ, къ сожалѣнію, до сихъ поръ находятся люди, которые смѣшиваютъ русское земское начало съ конституціоннымъ, и тѣмъ задерживаютъ наше національное развитіе!).
И такъ, чтобъ облагородить и объевропеить религіозный, національный подвигъ Русскаго народа, рѣшено было надѣлить Болгарскій народъ конституціей, которую первоначально и сфабриковали наши доморощенные "выученики" (выражаясь петербургскимъ нарѣчіемъ) иностранныхъ мастеровъ конституціонныхъ дѣлъ. Отшлифовывали же ее и подвергали ученой пробѣ въ самомъ Петербургѣ эксперты, навербованные, кажется, въ бывшемъ II Отдѣленіи, при помощи одного изъ профессоровъ-публицистовъ. Никто изъ нихъ, если не ошибаемся, не только въ Болгаріи не былъ и Болгарскаго народа не видалъ, но едва ли даже зналъ о немъ и по книжкамъ. Да и зачѣмъ! Взяли нѣсколько конституцій, румынскую, бельгійскую и другихъ разныхъ странъ, да и смастерили: "общечеловѣческое"-дескать! Эту конституцію отдали потомъ на обсужденіе тоже интеллигенціи, но на этотъ разъ болгарской, которая -- увы!-- хотя сана только-что вышла изъ народа, но, воспитавшись большею частью въ Россіи и выучась, въ русской средѣ, предпочтительно предъ всѣми науками, наукѣ либеральнаго пустословіи и презрительному отношенію къ самымъ завѣтнымъ духовнымъ основамъ народной жизни, оказалась конечно неспособною въ созиданію. Она постаралась и при помощи русскихъ, облеченныхъ во власть "интеллигентовъ", успѣла обрадикалить русскій проектъ европейскаго "правоваго порядка" по всѣмъ правиламъ и "послѣднимъ словамъ" крайнихъ европейскихъ доктринъ. Такимъ образомъ и русская и болгарская интеллигенція, ничтоже сумняся, заставили освобожденную Русскимъ народомъ Болгарію -- сдѣлать salto mortale изъ эпическаго періода прямехонько въ Европу конца XIX вѣка! Вотъ и вышла конституція, одна изъ самыхъ радикальныхъ, при которой верховная власть обращалась чуть не въ нуль, а вся сила власти надъ бѣднымъ Болгарскимъ народомъ передавалась министру, поддерживаемому подтасованнымъ большинствомъ болѣе или менѣе невѣжественнаго собранія.
Великій грѣхъ приняла на свою душу Россія, навязавъ Болгарскому народу конституцію русскаго издѣлія по западноевропейскому образцу, напяливъ на Болгарію эту шутовскую одежду, сшитую "россійскими портными Изъ Лондона и Парижа", да еще подпоротую болгарскими ихъ учениками,-- отравивъ, и сфальшививъ, искалѣчивъ нравственно все общественное бытіе родной намъ страны съ самыхъ первыхъ дней ея свободы. Тамъ, гдѣ такъ нужно было дружное, искреннее единеніе всѣхъ, малочисленныхъ еще интеллигентныхъ силъ, съ самаго начала подорвали единство; взрастили, "яко благо", сознательно и искусственно раздоръ въ видѣ различныхъ партій, ибо-де такъ вездѣ водятся въ Европѣ. И вотъ, появились и "либералы", и "консерваторы", появляются даже и "радикалы" или "соціалисты". но отношенія партій между собою конечно не европейскія, а такія, какія могли возникнуть на почвѣ нравовъ воспитанныхъ пятивѣковымъ азіатскимъ игомъ -- грубыя, страстныя, исполненныя ненависти, орудующій беззастѣнчиво клеветою, доносомъ к всѣми видами возней. Въ странѣ, которая только-что вышла на свѣтъ Божій во всей первобытной простотѣ общественной формаціи -- всѣхъ внезапно обуяла жажда властвовавъ и командовать другъ надъ другомъ,-- всякій почелъ себя годныхъ въ монстры и полѣзь въ министры. Школьное дѣло, которое такъ процвѣтало въ Болгаріи еще подъ рабствомъ Турокъ, которое, вмѣстѣ съ церковью, соблюло болгарскую національность въ пятисотлѣтней неволѣ, тотчасъ же было пренебрежено и упало, такъ какъ всѣ школьные учителя потянулись въ администраторы... Все это "зданіе" увѣнчано было самой разнузданной свободой печати, при отсутствіи въ то же время правильно устроенныхъ судовъ и всякаго чувства дисциплины въ самихъ издателяхъ. Само собою разумѣется, что печать обратилась въ ристалище наигрубѣйшихъ взаимныхъ оскорбленій и самаго дерзкаго отношенія къ достоинству власти. А безъ соблюденія гражданами достоинства государственной власти, равно какъ и безъ готовности подчинить свой эгоизмъ идеѣ цѣлаго и личный свой интересъ интересу общественному, немыслимо никакое гражданское общежитіе... Мы впрочемъ не имѣемъ права строго обвинять Болгаръ: вообразимъ только себѣ, каково было бы состояніе страны, въ которой верховная безграничная власть сосредоточилась бы въ рукахъ... ну хоть фельетонистовъ нашихъ мнимолиберальныхъ газетъ!...
Такому положенію дѣлъ нельзя было продолжаться, и никакое лицо облеченное въ званіе "главы государства" не могло, безъ позора для себя и безъ гибельнѣйшихъ послѣдствій для самой Болгаріи, терпѣть долѣе такой "правовой порядокъ". Читателямъ "Руси" извѣстно наше мнѣніе о политическомъ переворотѣ, произведенномъ годъ тому назадъ княземъ Александромъ. Не одобряя всѣхъ его формъ и частностей (вина которыхъ, впрочемъ, лежитъ скорѣе на русскихъ совѣтникахъ князя), мы признавали этотъ переворотъ неизбѣжнымъ.... Мы надѣялись, что здравый смыслъ болгарскаго юродскаго населенія возобладаетъ, что недугъ, захваченный въ самомъ началѣ, можетъ быть легко излѣченъ,-- что болгарская интеллигенція принесетъ наконецъ въ жертву патріотизму жалкіе интересы своихъ нелѣпыхъ "партій" и, руководимая только любовью, къ своей землѣ и народу, постарается облегчить своему правительству возстановленіе общественнаго единства и государственной дисциплины. Къ сожалѣнію; мы ошиблись. Забывъ о благѣ Болгаріи, партіи помнили только о себѣ, о своихъ выгодахъ и преимуществахъ, предъявляли только свои личные счеты, пререкались, торговались, и въ концѣ-концовъ требовали возстановлю! "конституціи". Даже примѣръ Сербіи ничему ихъ не научилъ.... Мы перестали наконецъ помѣщать всякія корреспонденціи. изъ Болгаріи, которыхъ мы получали не мало отъ представителей обѣихъ враждующихъ между собою сторонъ: до такой степени всѣ онѣ дышали духомъ пристрастія ни злобы въ противникамъ, что разобраться, гдѣ правда и насколько ея тутъ, насколько тамъ, было положительно невозможно; къ тому же всѣ онѣ вмѣстѣ представляли какую-то бурю въ стаканѣ воды. Бѣда маленькому государственному организму, если все содержаніе его жизни поглощено "политическими интересами" или, по просту говоря, политикана швомъ: всякій пустякъ возводится въ событіе, всякая соринка въ темную тучу, всякой мелочной недосмотръ въ преступленіе; все обращается въ сплетню, сплетней живетъ, питается и дышетъ. Получали мы извѣстія и о "митингахъ" (какъ тѣшитъ ихъ, словно дѣтей, самое это слово!), о "демонстраціяхъ", о "депутаціяхъ", получали и программы: то "на либеральна-та партія-та", то "на консервативна-та партія-та".... Слишкомъ претило намъ, слишкомъ больно было вамъ видѣть въ дорогой вамъ Болгаріи весь этотъ вздоръ, всю эту комедію праздныхъ словъ и названій, всю эту либеральную фельетонщину, перенесенную въ самую жизнь страны, даже въ простую, здоровую среду Болгарскаго сельскаго народа, которой каждая партія наперерывъ безжалостно усиливалась обмануть, обморочить, сбить съ толку.
Намъ особенно тягостно было это еще и потому, что мы всегда признавали въ Болгарскомъ народѣ -- мирномъ, трудолюбивомъ, склонномъ къ серьезной наукѣ -- добрые задатки для свободной сознательной дисциплины, необходимѣйшаго условія гражданскаго бытія. Мы даже усматривали въ немъ этихъ задатковъ болѣе чѣмъ въ Сербскомъ племени. Мы и теперь не измѣнили нашего мнѣнія и продолжаемъ пока еще упорно вѣрить въ будущность Болгарскаго народа. Мы умоляемъ болгарскую "интеллигенцію" сжалиться надъ своихъ народомъ, не рядить его въ аитиславянскій конституціонный мундиръ, въ которомъ онъ глядятъ жалкою обезьяной или арлекиномъ, м уразумѣть, что государственное строеніе, для прочности своей, требуетъ отъ дѣятелей непремѣнно долготерпѣнія и труда. И откуда эта нетерпѣливость и нервность, которыхъ не проявляли Болгары даже подъ недавнимъ управленіемъ Мидхата-паши?! Пусть на первомъ планѣ и первой заботою каждаго будетъ созданіе сильной, крѣпкой, верховной государственной власти. Вѣдь страна, окружающая почетомъ и уваженіемъ достоинство представителя власти, чтитъ и уважаетъ свое собственное достоинство. Пусть исчезнутъ навсегда самыя эти дурацкія клички "консерваторовъ" и "либераловъ"; пусть всѣ Болгары, въ какой бы партія кто прежде ни числился за грѣхи свои, сольются въ одну, не партію, но дружину, одушевленную однимъ помысломъ -- помысломъ о благѣ родной имъ Болгаріи,-- однимъ чувствомъ -- любви къ своему народу,-- однимъ сознаніемъ: сознаніемъ гражданскаго долга -- содѣйствовать всѣми силами ума и души утвержденію болгарскаго престола и государственнаго строя въ своемъ зачинающемся государствѣ. Пусть сомкнутся всѣ около своего князя, завѣщаннаго имъ Царемъ-Освободителемъ, готоваго отдать Болгаріи всѣ свои молодыя силы, только бы отвѣчали Болгары ему довѣріемъ и любовью,-- и представляющаго къ тому же для Болгаріи, въ своемъ лицѣ и по своимъ связямъ съ Россіей, надежный залогъ политической независимости -- въ виду жаждущей болгарскихъ раздоровъ, а можетъ-быть и сѣющей ихъ, Австро-Мадьярской монархіи!...
Да не пора ли ужъ поменьше заниматься политикой, а отвлечь отъ нея вниманіе на дѣла науки, искусства, промышленности и торговли въ этой, древле-исторической, богатой и археологическими сокровищами и всѣми вещественными дарами природы, благодатной странѣ?