Казалось бы, на первый вопросъ отвѣтъ Россіи можетъ быть только одинъ -- отрицательный. Никакого продолженія общеевропейской опеки надъ Дунаемъ не нужно; присутствіе лишняго числа опекуновъ, лично въ интересахъ дунайскаго судоходства мало заинтересованныхъ (и въ добавокъ всегда готовыхъ сплотиться вмѣстѣ противъ интересовъ Россіи), не можетъ, не должно бы представляться желательнымъ съ точки зрѣнія національной русской политики. Да и интересы европейской торговли нисколько не требуютъ присутствія въ Галацѣ иныхъ представителей Германіи, Англіи, Франціи, Италіи и Турціи, кромѣ обыкновенныхъ торгово-дипломатическихъ агентовъ, иначе -- консуловъ. Можно даже навѣрное сказать: принадлежи лѣвый берегъ Дуная отъ Рени де устья не Россіи, а Австріи, международная опека,-- разъ международное значеніе дунайскаго судоходства объявлено и установлено общимъ международнымъ актомъ,-- признана была бы тою же Европой совсѣмъ излишнею. Въ настоящее же время эта опека -- не надъ кѣмъ и не надъ чѣмъ-либо другимъ, какъ надъ Россіей) и надъ ея дѣйствіями въ водахъ Дуная и въ предѣлахъ ея береговаго права... Что же касается до проекта Баррера, то нѣтъ никакого основанія предоставлять предсѣдательство въ Смѣшанной коммиссіи непремѣнно и исключительно Австріи. Да и къ чему этою новою формою "Смѣшанной коммиссіи" замѣнять форму несравненно болѣе раціональную и уже указанную Парижскимъ трактатомъ, именно форму коммиссіи Прибрежной? Къ учрежденію Прибрежной коммиссіи представляется теперь тѣмъ болѣе основаній, что бывшія Придувайекш княжества стали въ настоящее время самостоятельными державами, даже королевствами, и прибавилось третіе -- Болгарія, самостоятельность которой не болѣе какъ вопросъ времени. Строго говоря, въ этой прибрежной коммиссіи для Австріи нѣтъ и мѣста, такъ какъ въ той части Дуная, которой присвоено международное значеніе и съ которою связаны общеевропейскіе торговые интересы, Австріи не прибрежна; однакожъ, въ виду значенія Дуная для австрійской торговли вообще и господства рѣчнаго коммерческаго флота Австріи на Дунаѣ, можно и не оспаривать ея права на участіе въ Прибрежной коммиссіи. Что же касается предсѣдательства, то оно конечно должно бы принадлежать Россія, какъ самой крупной изъ державъ прибрежныхъ въ устьямъ Дунай, и только въ крайнемъ случаѣ, въ интересахъ взаимнаго дружелюбія, можно было бы согласиться на допущеніе къ предсѣдательству и Австріи, поочередно съ Россіей.
Извѣстно, что въ послѣднее время былъ поднятъ въ Европейской Коммиссіи вопросъ о Килійскомъ устьѣ, и даже объ Очаковскомъ протокѣ, оба берега котораго -- наши. Коммиссія отрицала право Россіи не только на очищеніе этого протока, но даже на производство инженерныхъ изслѣдованій. Нашъ представитель въ Коммиссіи, кажется, вообще не ознаменовалъ до сихъ поръ своего участія въ ней никакимъ особеннымъ рвеніемъ къ подъему авторитета русскаго имени (во всѣхъ этихъ оживленныхъ спорахъ Румынія съ Австріей, по поводу австрійскаго проекта Смѣшанной коммиссіи, Россія не поддержала Румыніи, не приняла въ нихъ участія: имени ея было и не слыхать). Въ поднявшемся обсужденія правъ Россіи на Очаковскій протокъ онъ также повидимому не проявилъ той твердости, которая подобала бы нашей державѣ. и едва-едва удалось ему отстоять -- чтобъ изслѣдованіе протока было произведено не иностранными (въ нашихъ предѣлахъ!) инженерами, а русскими, хотя бы подъ контролемъ иностранныхъ и съ обязательствомъ представить результатъ ихъ работы на усмотрѣніе Европейской Коммиссіи. Намъ неизвѣстно, будетъ ли вопросъ о нашемъ правѣ въ Килійскомъ гирлѣ также обсуждаться на конференціи открываемой въ Лондонѣ, но интересно было бы знать, какъ, въ случаѣ обсужденія, отнесся бы къ нему такой экспертъ въ согласованіи личныхъ интересовъ съ международнымъ правомъ, каковымъ въ послѣднее время показала себя Англія!... Въ томъ-то именно и дѣло, что вопросы подобнаго рода разрѣшаются вовсе не на основаніи догматовъ, отвлеченныхъ теорій, и не на основаніи математическихъ соотношеній силы, а соразмѣрно съ яснымъ сознаніемъ своего права и національныхъ выгодъ, и съ энергіей личнаго духа. При скудости этой послѣдней, никакое обиліе матеріальныхъ средствъ не поможетъ,-- никогда не будетъ казаться вполнѣ достаточною гарантіей успѣха. Если побѣда въ этомъ мірѣ часто принадлежитъ смѣлой неправдѣ, то еще рѣже достается она въ удѣлъ правдѣ робкой или малодушной.
Намъ постоянно грозятъ войною, или вѣрнѣе сказать -- пугаютъ войною, такъ какъ никто вѣдь легкомысленно съ войною на Россію не сунется, въ какомъ бы она положеніи ни была, а тѣмъ менѣе Австрія,-- да и за границей положеніе наше лучше знаютъ и лучшаго о немъ мнѣнія чѣмъ ни сами. Что бы мы ни дѣлали, какъ бы ни смирялись, какъ бы ни клялись въ своей благонравности, какъ бы ни усиливались малиться, сколько бы залоговъ своего миролюбія ни давали,-- ничѣмъ мы не удовольствуемъ нашихъ недруговъ, ничѣмъ не разсѣемъ ихъ недовѣрія и подозрѣнія. Это подозрѣніе ихъ основано на логическихъ и историческихъ выводахъ; наша умѣренность кажется имъ противоестественною, наше смиреніе -- обманомъ, наше безкорыстіе -- хитрой, коварной политикой. Недавно "Кельнская Газета" прямо, безъ всякаго озлобленія на Россію м даже не прибѣгая ни къ какимъ пошлымъ обвиненіямъ во властолюбіи, въ завоевательной алчности и т. д., спокойно и разсудительно развивала такую тему, что въ силу положенія, созданнаго для Австріи образованіемъ Германской имперіи, ein Wettkampf Австріи съ Россіей (т. е. борьба оружіемъ, на жизнь и смерть), представляется неизбѣжною необходимостью: просто уже потому, что Россія у Австріи на дорогѣ и имѣетъ несчастіе, даже безъ малѣйшихъ стараній, протягивать къ себѣ симпатіи многихъ Славянскихъ племенъ, Австріи подвластныхъ! Но если разсужденія авторитетной германской газеты и вѣрны, то вѣрно также и то, что Австрія будетъ откладывать такой Wettkampf до самыхъ крайнихъ предѣловъ возможности, а постарается добыть себѣ какъ можно болѣе успѣховъ и безъ пролитія крови, одною системою запугиванія или "интимидаціи". Скомпрометировать Россію въ глазахъ Славинъ, обмануть ихъ на нее надежды, поколебать въ нихъ вѣру въ русскую силу и сочувствіе -- это для Австріи дороже десятка выигранныхъ сраженій. И это ей удается... Цѣлымъ рядомъ, хотя и не значительныхъ повидимому уступокъ съ нашей стороны, совершаемыхъ безъ всякой настоятельной надобности, а съ единственною лишь, съ благою, казалось бы, цѣлью заручиться миромъ для постепеннаго укрѣпленія своихъ силъ и исправленія внутреннихъ дѣлъ,-- мы все-таки не устраняемъ возможности войны и все-таки должны ее имѣть въ виду, а между тѣмъ теряемъ свои позиціи... Сами себя ослабляя все болѣе и болѣе, съ сомнительною надеждою наверстать современемъ все потерянное, мы вмѣстѣ съ тѣмъ томимъ свою собственную родную страну обидныхъ, нездоровымъ чувствомъ напраснаго уничиженія. Но именно потому, что мы искренно не желаемъ ни войны, ни какихъ-либо поземельныхъ въ Европѣ захватовъ, мы имѣемъ право и обязанность мужественно исповѣдывать наши законные, кровные интересы и намѣтить твердою рукою предѣлъ нашего долготерпѣнія. Твердая политика -- наилучшая гарантія мира, всего вѣрнѣе предупреждаетъ войну, всего скорѣе пріобрѣтаетъ союзниковъ и друзей. Политика задабриванія и уступокъ, политика мниморазумная -- и внушаетъ не уваженіе, а презрѣніе, распаляетъ въ нашихъ недругахъ аппетитъ къ требованію новыхъ и новыхъ уступовъ, опутываетъ незамѣтно насъ самихъ, и наконецъ, когда уступать будетъ болѣе нечего, все-таки приведетъ къ войнѣ, но при условіяхъ самыхъ невыгодныхъ, съ руками и ногами въ сѣтяхъ...
Пора наконецъ стать намъ крѣпкою ногою на Дунаѣ и не дѣлать эту искони-славянскую рѣку окончательнымъ достояніемъ Нѣмцевъ. Конечно, ни Сербія, ни Румынія, ни Болгарія не въ силахъ отстоять ея независимость отъ Австріи и воспользоваться всѣми благами этого широкаго воднаго торговаго и стратегическаго пути. Не обладая въ Черномъ морѣ ни военнымъ, ни коммерческимъ флотомъ, лишивъ себя сами чрезъ отдачу Добруджи Румынамъ непосредственнаго сообщенія съ Болгаріей, слѣдовательно и со всѣмъ Балканскимъ полуостровомъ,-- мы должны, мы обязаны, мы не можемъ не воспользоваться тѣми выгодами, А которыя представляетъ намъ Измаилъ и Килійское устье съ Очаковскимъ протокомъ. Имѣя флотилію на Дунаѣ при Измаилѣ, мы. займемъ подобающее намъ положеніе,-- не для угрозы кому-либо, но для защиты и нашихъ, и славянскихъ интересовъ. На такое положеніе дано намъ право исторіей, ключъ къ нему въ нашихъ рукахъ, и твердое наше заявленіе, что мы этого ключа изъ рукъ не выпустимъ, намѣрены имъ пользоваться, когда найдемъ нужнымъ, конечно не послужитъ поводомъ ни къ войнѣ, ни къ ссорѣ. Стыдно сказать, что мы до сихъ поръ не можемъ устроить пароходства по Дунаю,-- пароходства, безъ котораго невозможно и мыслить объ установленіи торговыхъ связей съ Болгаріей и Сербіей, равно желанныхъ для этихъ обѣихъ странъ, какъ и для Россіи, выгодныхъ какъ для нихъ, такъ и для русской промышленности. Выдавая громадную субсидію Русскому Обществу Пароходства и Торговли, предоставивъ ему такимъ образомъ совершенную монополію въ Черномъ морѣ (къ крайнему стѣсненію для русской торговли) и неимовѣрные барыши (поднявшіе цѣну акцій со 150 р. до 750-ты), русское правительство безсильно заставить Общество учредить правильные рейсы вверхъ но Дунаю! Въ то же время не предлагается ни премій, ни необходимыхъ субсидій для созданія новыхъ компаній съ цѣлью развитія русскаго дунайскаго пароходства. Нашелся одинъ русскій предпріимчивый человѣкъ, князь Гагаринъ, который, выстроивъ на свой страхъ два парохода, несказанно обрадовалъ нынѣшнею осенью жителей Болгарскаго побережья, поднявшись съ своимъ пароходомъ выше Рущука. По словамъ князя Гагарина, плаваніе вверхъ но Дунаю можетъ установиться безъ затрудненія и съ прибылью, но только на условіи хотя бы умѣренной помильной приплаты со стороны правительства. А между тѣмъ Австрія даже знаменитому, могущественному обществу "Австрійское Дунайское пароходство" выдаетъ субсидіи, да еще милліонныя. Намъ неизвѣстно, успѣлъ ли князь Гагаринъ въ своемъ ходатайствѣ о субсидіи, но онъ тѣмъ болѣе нуждается въ правительственномъ содѣйствіи, что недавно пароходъ его "Юрій", тотъ самый, который первый изъ русскихъ поднялся вверхъ по Дунаю, погибъ по винѣ англійскаго парохода, не исполнившаго правила о сигналахъ.
И Дунай течетъ въ нашихъ владѣніяхъ, и наилучшее устье у насъ, и въ этомъ устьѣ наиглубочайшій протокъ, обоими берегами принадлежащій намъ (стоитъ только 3--4 милліона рублей употребить на очистку песчаныхъ наносовъ при его впаденіи въ море),-- есть даже и предпріимчивые люди, ждущіе только манія властной хозяйской рука... Но нѣтъ чего-то,-- и все коснѣетъ, стоитъ... Нѣтъ, не стоитъ, а идетъ на убыль... На Лондонской конференціи, вѣроятно, будутъ настаивать на сохраненіи международной надъ Дунайскими устьями опеки и на учрежденіи коммиссіи и предсѣдательствомъ Австріи, пожалуй, даже безъ нашего теперь въ коммиссіи участія, какъ это и предполагалось по проекту Баррера, допускавшаго Россію къ участію -- въ порядкѣ алфавитной очереди -- самою послѣднею, года черезъ три-четыре! Можетъ-быть очистка Очаковскаго протока или и вовсе будетъ возбранена Европейскою коммиссіей, или же отложена въ долгій ящикъ,-- и ни къ чему не послужитъ Россіи ея выгодная позиція на Дунаѣ... Но почему бы такъ? Потому ли, что по мнѣнію нѣкоторыхъ близорукихъ политиковъ всякое проявленіе -- вовсе не задорнаго, а сколько-нибудь живаго, твердаго національнаго направленія въ политикѣ теперь неумѣстно, а умѣстна, стало-быть, политика не національная, или приниженіе національнаго духа, вмѣстѣ съ самоотверженнымъ забвеніемъ о русскихъ интересахъ? Или потому, что энергія и твердость не въ преданіяхъ, не въ привычкахъ и нравахъ нашей дипломатіи даже и тогда, когда энергія и твердость не грозятъ намъ ровно никакою опасностью? Или потому, что предъ иностранцами мы привыкли искони испытывать нѣкоторое чувство стыдливости (чтобъ не сказать хуже) и потребность угодливой предупредительности,-- а "съ своими что за счеты?!" Не знаемъ,-- но знаемъ, и повторяемъ вновь, что ничто не способно было бы такъ поднять нѣсколько упавшій духъ русскаго общества, какъ проявленіе нѣкоторой бодрости и энергіи въ правительственной защитѣ русскихъ національныхъ интересовъ,-- но знаемъ, что помѣхи для этого проявленія не можетъ представиться въ "переживаемыхъ нами внутреннихъ затрудненіяхъ", ни даже въ состояніи нашихъ финансовъ. Финансы! Есть ли основаніе отказывать въ мелочныхъ денежныхъ пособіяхъ на важныя, полезныя русскія предпріятія, когда одновременно оказывается пятимилліонное пособіе и безъ того богатой компаніи Юго-Западной группы желѣзныхъ дорогъ, когда добровольно и такъ долговременно терпится у насъ задержка Главнымъ Обществомъ желѣзныхъ дорогъ цѣлыхъ двадцати семи милліоновъ рублей, слѣдующихъ казнѣ изъ доходовъ богатѣйшей въ мірѣ Николаевской дороги, выдающей своимъ акціонерамъ дивидендъ вдвое болѣе гарантированнаго правительствомъ и поднявшей вдвое первоначальную цѣнность самыхъ акцій. И такихъ источниковъ не мало...
Москва, 18 декабря.
"Не могла же Германія (на Берлинскомъ конгрессѣ) требовать для Россіи болѣе того, что въ Петербургѣ считали достаточнымъ... Германія, быть-можетъ, поддержала бы и дальнѣйшія требованія и отказы "Россіи" (кромѣ тѣхъ, которые были поддержаны Германіей на этомъ конгрессѣ), "еслибъ Россія сама заявила "... "Еслибъ Россія сама заявила таковыя"... Стало-быть она ихъ не заявляла? Кто-жъ это утверждаетъ? Органъ германскаго канцлера, "Сѣверо-Германская Всеобщая Газета". Вотъ какимъ историческимъ непререкаемымъ свидѣтельствомъ публично, на дняхъ, не далѣе какъ 6-го декабря, охарактеризована политическая дѣятельность Россіи при составленіи Берлинскаго трактата,-- непререкаемымъ, говоримъ мы, такъ какъ едва ли бы оно было оглашено, если бы могло быть фактически опровергнуто... Вотъ лестный аттестатъ, должно-быть вполнѣ по заслугамъ, выданный самимъ президентомъ Бердянскаго конгресса нашей дипломатіи вообще, а въ частности -- представителямъ Россіи на этомъ пресловутомъ ареопагѣ,-- тѣмъ самимъ, догоримъ, въ это трудное, критическое для Россіи мгновеніе, она ввѣрила охрану своей чести, своей славы, самыхъ дорогихъ своихъ интересовъ... Петербургскій "Голосъ",-- къ которому, по какому-то странному недоразумѣнію, обращена вышеприведенная статья нѣмецкой газеты (вѣдь никто, во дни оны, не ликовалъ такъ по поводу Берлинскаго трактата, какъ именно онъ),-- не призналъ нужнымъ поразмыслить надъ рѣзкимъ обличеніемъ авторитетнаго органа германской печати, а отозвался глухо, въ такомъ смыслѣ -- что било бы-дескать несовмѣстно съ достоинствомъ Россіи поднимать старые счеты, что Россія умѣетъ мириться съ совершившимся фактомъ и т. д.,-- въ томъ же родѣ, какъ обыкновенно отзывается въ своихъ оффиціозныхъ рѣчахъ о трактатѣ (неизбѣжно ссылаясь притомъ на достоинство великой Россійской державы) и нашъ дипломатическій міръ. Русское общество однако же, полагаемъ мы, отнесется къ замѣчаніямъ руководителя германской политики нѣсколько иначе; оно приметъ ихъ къ, хотя вовсе не для того, чтобы сводить счеты за прошлое и стараться лишить нашихъ дипломатовъ выданной имъ отъ князя Бисмарка за Берлинскій конгрессъ аттестаціи. Эта аттестація -- ихъ неотъемлемое достояніе: она при нихъ и останется... Но русское общество способно, чего добраго, и пожелать, чтобъ русскіе дипломаты впредь таковой аттестаціи не заслуживали. Да вообще, думаемъ мы, оно усмотритъ въ этихъ откровеніяхъ "Сѣверо-Германской Всеобщей Газеты", хотя и съ нѣкоторою болью стыда, не одинъ ретроспективный историческій Интересъ, а цѣлое назиданіе, которымъ пренебрегать не слѣдовало бы, а слѣдовало бы болѣе или менѣе вразумиться. Чѣмъ же вразумиться? что же рекомендуется намъ для руководства въ будущемъ, что, однимъ словомъ, читается въ строкахъ и между строкъ приведенной нами выше цитаты? Да не болѣе, не менѣе, какъ слѣдующее: "имѣйте же наконецъ въ виду, гг. русскіе политики и дипломаты: трудно отстаивать то, что само не стоитъ, а валится, и ужъ никакъ нельзя опираться на тѣхъ, у которыхъ самихъ нѣтъ крѣпкой точки опоры. Невозможно поддерживать чьи-либо чужіе интересы, если самъ заинтересованный ихъ не поддерживаетъ или самъ имѣетъ о нихъ неясное и неточное представленіе. Сила волющая, ревнивая къ своей чести и достоинству, всегда всякую другую силу заставитъ съ собою считаться; но кому же надобность принимать почтительно въ соображеніе -- даже не требованія, а пожеланія такой силы, которая не умѣетъ хотѣть, которая не только лишена этой ревнивости и твердой, опредѣленной воли, но и сама не вѣдаетъ предѣла своей уступчивости, мѣры своему долготерпѣнію? Особенно же невозможно, въ состязаніи представителей различныхъ національностей между собою, ожидать успѣшныхъ результатовъ для того изъ нихъ, въ комъ національное чувство и самосознаніе наиболѣе слабо, или кому, по его простодушію, постоянно мерещится, что уступи онъ тамъ, заупрямься тутъ, такъ вотъ на представляемую имъ страну сейчасъ и полѣзутъ съ войною,-- тогда какъ война, напримѣръ, съ Россіей въ какомъ бы положеніи она ни была, ни для кого дѣло не лакомое, а въ высшей степени рискованное и опасное""...
Совѣтъ не дуренъ. Изъ какихъ побужденій онъ данъ, внушенъ ли искреннимъ дружественнымъ чувствомъ или же сорвался въ минуту раздраженія, располагающаго къ откровенности и вызваннаго разными газетными русскими попреками Германіи за измѣну "дружбѣ",-- это совершенно безразлично. Совѣтъ ли, обличительный ли отвѣтный укоръ -- все равно: замѣчанія "Сѣверо-Германской Всеобщей Газеты" намъ пригодны, и было бы малодушіемъ въ томъ не сознаться. Напротивъ, ими необходимо воспользоваться; въ нихъ заключается такое указаніе на образъ дѣйствій въ политикѣ, на Дипломатическую ligne de conduite, котораго разумность невозможно оспорить. Намъ возразятъ, пожалуй, что легко "честному маклеру" разсуждать такъ теперь, post factum, но если бы тогда, на конгрессѣ, Россія дѣйствительно потребовала то или другое, такъ никакой бы поддержки съ его стороны не встрѣтила. Можетъ быть; но потребовать все таки бы не мѣшало. Тогда по крайней мѣрѣ не было бы и мѣста обвиненію -- будто со стороны Россіи, на конгрессѣ, даже и не заявлялось серьезнымъ образомъ иныхъ требованій кромѣ тѣхъ, которыя поддержаны Германіей и которыя "въ самомъ Петербургѣ признаны достаточными"... Впрочемъ, повторяемъ, наша рѣчь не о Берлинскомъ трактатѣ, а лишь по поводу комментаріевъ на трактатъ, исходящихъ отъ самого бывшаго президента Берлинскаго конгресса,-- комментаріевъ, съ которыми поставленные лицомъ къ лицу наши политики и дипломаты оказываются, но выраженію Петра Великаго, "не въ авантажѣ"... Авось-либо это послужитъ для нихъ трезвительнымъ урокомъ для будущаго, такъ какъ ни по чему еще не видно, чтобы горькій опытъ, во образѣ трактата, уже самъ по себѣ пролилъ новый свѣтъ въ ихъ политическое сознаніе, внесъ новыя силы духа въ ихъ дѣятельность.
Если бы результаты Берлинскаго трактата были послѣдствіемъ нашего пораженія на полѣ брани, были предписаны намъ побѣдителемъ, Россія подчинилась бы имъ хотя и съ болью въ сердцѣ, однако же съ тѣмъ чувствомъ нравственнаго удовлетворенія, которое даетъ сознаніе честно исполненнаго долга. Несравненно оскорбительнѣе условій Берлинскаго трактата были для народнаго самолюбія, сами по себѣ, результаты Парижскаго мира 1856 г., такъ какъ они сопровождались утратою части русской государственной территоріи, добытой дорогою цѣною русской крови. И однакожъ нравственное дѣйствіе Парижскаго трактата было совершенно иное чѣмъ трактата Берлинскаго; оно не только не уронило духъ въ Русской землѣ, но напротивъ, какъ бы окрылило его новою силою бодрой вѣры въ призваніе и назначеніе Россіи. Не то было въ 1878_году, въ которомъ мы, побѣдители въ битвахъ, оказались вдругъ позорно побѣжденными, но не внѣшнимъ превосходствомъ враговъ, а собственнымъ малодушіемъ, или точнѣе сказать малодушіемъ и маловѣріемъ высшей общественной среды, болѣе или менѣе руководящей судьбами великаго духомъ и непреклоннаго въ своей исторической вѣрѣ народа. Мы согрѣшили тяжкимъ грѣхомъ -- хулой на собственный духъ народный, и вотъ этимъ-то гнетомъ грѣха и объясняется то болѣзненно-нравственное состояніе, въ которое впала Россія съ самой эпохи Берлинскаго трактата. Деморализующее дѣйствіе этого гнета сказалось вовсе не въ одной области внѣшней политики, но столько же и*въ области политики внутренней, и во всемъ духовномъ строѣ общественномъ. Какъ бы мы ни жмурились, боясь заглянуть себѣ смѣло въ глубь души, какъ бы ни заглушали немолчный, тайный голосъ совѣсти, какъ бы ни убѣждали свой умъ доводами грошовой мудрости, какъ бы ни убаюкивающій чувство народнаго самолюбіи еще болѣе дешевыми насмѣшками надъ самообольщеніемъ узкаго, "кваснаго патріотизма" и узкой любви къ народности,-- чувства совершеннаго нами грѣха, словно какой-то измѣны самихъ себѣ, какого-то вѣроотступничества нами содѣяннаго, продолжаетъ гнести, давить, душить насъ и подтачивать все наше нравственное общественное бытіе. Таково разъѣдающее, разлагающее свойство всякаго грѣха нераскаяннаго... Только сознавъ свою вину, свой грѣхъ противъ нашего собственнаго народнаго духа, противъ природы собственнаго историческаго организма, и только искренно, чистосердечно покаявшись въ немъ, избавимъ ми себя отъ его удручающей тяжести. Только покаяніе возвратитъ намъ здоровье и бодрость. Безъ этого внутренняго цѣленія, никакія внѣшнія "мѣропріятія", экономическія и политическія, не принесутъ намъ пользы, не дадутъ благого плода, потому что были бы построены на пескѣ, потому что прочно и плодотворно въ общественномъ организмѣ лишь то, что коренится въ глубинахъ крѣпкаго общественнаго духа...
Вотъ что намъ нужно. Не къ нарушенію или упраздненію постановленій Берлинскаго трактата призываемъ мы, не воинственный пылъ стараемся вызвать, а ждемъ и чаемъ въ нашей общественной, поверхнародной средѣ (и особенно на ея высшихъ ступеняхъ) возрожденія народнаго русскаго чувства и сознанія -- чрезъ подвигъ внутренняго мужественнаго самообличенія и искренняго покаянія. Остальное приложится...