Сочиненія И. С. Аксакова. Славянскій вопросъ 1860-1886
Статьи изъ "Дня", "Москвы", "Москвича" и "Руси". Рѣчи въ Славянскомъ Комитетѣ въ 1876, 1877 и 1878.
Москва. Типографія М. Г. Волчанинова (бывш. Н. Н. Лаврова и Ко). 1886.
СТАТЬИ ИЗЪ ГАЗЕТЫ "РУСЬ".
1884 г.
(ПЕРЕДОВЫЯ СТАТЬИ.)
Москва, 1 октября.
Вопросы внѣшней русской политики, сравнительно съ прежнимъ временемъ, слабо теперь удерживаютъ на себѣ вниманіе русскаго общества.... Принято говорить, что "теперь очередь за разрѣшеніемъ задачъ внутреннихъ", что "всѣ теперь заботы правительственныя и общественныя должны быть исключительно устремлены къ усовершенствованію нашихъ гражданскихъ порядковъ, къ мирному подъему нашихъ экономическихъ силъ, къ плодотворному развитію въ отечествѣ нашемъ просвѣщенія, культуры, цивилизаціи" и т. д. и т. д.... Умныя рѣчи пріятно и слушать. Жаль только, что исторія-то не всегда этихъ умныхъ рѣчей слушается, да и вообще ведетъ себя вовсе не благонравно, вовсе не по нашей, логически-аккуратно составленной въ кабинетѣ программѣ, а претъ и ломитъ своимъ путемъ, наперекоръ вполнѣ основательнымъ, казалось бы, соображеніямъ людей самыхъ разсудительныхъ, чуждыхъ презрѣннаго фантазёрства и идеализма. "Умныя рѣчи" были бы впрочемъ не только умны, но даже и разумны, еслибъ возможно было убѣдить чужіе сосѣдніе народы сидѣть смирно, не шевелиться, отказаться отъ всякой живой дѣятельной внѣшней политики на весь для насъ нужный и желанный срокъ. Но такъ какъ это оказывается -- но меньшей мѣрѣ невозможнымъ, то и "умныи рѣчи" людей наиразсудительнѣйшихъ, громко на весь міръ оглашенныя,-- не отдаются ли онѣ въ чужихъ ушахъ, за рубежомъ нашего отечества, только какъ возвѣщеніе въ такомъ смыслѣ: "вѣдайте по крайней мѣрѣ всѣ кому о томъ вѣдать интересно или надлежитъ, что мы-то сами, съ своей стороны, отъ всякой живой, дѣятельной внѣшней политики отказываемся и по этой части совсѣмъ ужъ теперь не энергичны,-- сознательно, намѣренно, позволимъ себѣ даже заразиться: благонамѣренно, по принципу не энергичны, ибо бережемъ энергію для домашнихъ дѣлъ?"... Положимъ, этой похвально по своей искренности; но едва ли, однако, вполнѣ удобно и безопасно благовѣстить по вселенной о такой своей предвзятой и систематической неэнергичности, именно въ области политическихъ интересовъ,-- даже щеголять и рисоваться подобнымъ политическимъ поведеніемъ,-- какъ это въ обычаѣ у нашей дипломатіи и ея органа -- "Journal de St.-Petersbourg"? Миролюбивая во что бы ни стало, а outrance, иначе сказать -- пассивная внѣшняя политика стала теперь нашимъ оффиціальнымъ девизомъ и руководящимъ правиломъ. Не только у дипломатовъ и въ правящихъ сферахъ, но и въ значительной части русскаго общества чуть не верхомъ мудрости считается именно такое распредѣленіе энергіи: почти никакой для дѣлъ внѣшней,-- всю ее для дѣлъ внутренней политики! Что жъ? можно бы, пожалуй, и утѣшиться при мысли, что за то ужъ эта послѣдняя у насъ такъ и рвется впередъ безъ удержу, такъ и пышетъ жизнью, кипитъ, творитъ, зиждетъ, мечетъ сочные плоды на право и на лѣво; силы растутъ и множатся не по днямъ, а по часамъ, мысль бьетъ ключомъ, трудъ бодръ и охотенъ, спорится работа, смѣла и свѣтла надежда... Вѣдь это не то что у сосѣдей, которые растрачиваютъ добрую половину своего запаса энергіи на внѣшнія политическія заботы, и лишь другую половину отдаютъ заботамъ внутреннимъ! Ми вотъ на внѣшнія почти ничего не растрачиваемъ!... Однакоже особенно необычайнымъ преизбыткомъ дѣятельности мы у себя дома не обезпокоены,-- жизнь конечно сочится, но не бьетъ ключомъ, работа безъ сомнѣнія не останавливается, движется впередъ, но съ благоразумною экономіей силъ и труда, съ медлительностью можетъ-быть и мудрою, но всего менѣе похожею на энергію.
Въ томъ именно и дѣло, что разсудительные люди, чуждые фантазерства и идеализма,-- въ своей дешевой мудрости многаго недоразсудили и съ пренебреженіемъ отнеслись къ свойствамъ и требованіямъ психіи народной. Имъ и въ недомёкъ та внутренняя цѣльность, которою обладаетъ духовный организмъ историческаго народа и которая не знаетъ себѣ дробленія по клѣткамъ и клѣточкамъ, вѣдомствамъ и а департаментамъ. Источникъ энергіи одинъ -- здоровье души народной, и если онъ не изсякъ, не оскудѣлъ, не засоренъ, не задавленъ грузнымъ горемъ или тяжкимъ недоумѣніемъ, если онъ продолжаетъ источать живую волну, то и питаетъ ею равномѣрно весь духовный народный составъ, проникаетъ энергіею всѣ проявленія его жизни. Точно также чуждо бытію народнаго политическаго организма и всякое рѣзкое дѣленіе политическихъ интересовъ на внѣшніе и внутренніе: они не раздѣльны, или, вѣрнѣе сказать -- они одновременно, сообща обусловливаютъ самое это бытіе: мѣсто которое народъ занимаетъ въ исторіи, среди другихъ народовъ, всемірно-личное его призваніе и нерасторжимое съ этимъ призваніемъ его внутреннее сложеніе и развитіе. Все это состоитъ между собою въ органической связи, въ непосредственномъ взаимодѣйствіи. Само собою разумѣется, массы народныя ни о какой "политикѣ" не разсуждаютъ, въ подробности ея и не входятъ, да онѣ большею частью и недоступны ихъ пониманію,-- именно пониманію составляющихъ эти массы единицъ, каждой порознь, выхваченной случайно, отдѣльно, въ данное, отдѣльное же мгновеніе. Въ этомъ смыслѣ, пожалуй, будетъ и правъ тотъ высокопоставленный дипломатъ, который, внезапно вопросивъ кучера своей кареты, Микиту, о Берлинскомъ конгрессѣ, съ восторгомъ утверждалъ, что "народъ" ничего о томъ не вѣдаетъ и вѣдать не хочетъ! Не болѣе дальнозоркости проявили въ оцѣнкѣ народнаго движенія въ Сербскую войну No 877 г. и "народникъ-беллетристъ" г. Успенскій, и даже такой великій романистъ, какъ графъ Л. Толстой (въ своемъ совершенно неудачномъ эпилогѣ къ "Аннѣ Карениной"). Ни наши дипломаты, ни реалисты-писателя не хотятъ или не способны понять, что народъ -- организмъ особаго рода, надѣленный особымъ мистическимъ, ни для / какого анализа неуловимымъ процессомъ умственныхъ и душевныхъ отправленій, раскрывающимся лишь въ ходѣ самой жизни и въ историческихъ результатахъ. А эти результаты и служатъ непреложнымъ свидѣтельствомъ о непрерывной жизненной дѣятельности совокупно-цѣльнаго, присущаго народу историческаго инстинкта, совокупно-цѣльнаго же чувства и воли. И странно! вѣдь никого не удивитъ, если историкъ скажетъ такую фразу: "Русскій народъ сьизначала стремился къ морю, медленнымъ и упорнымъ трудомъ пролагалъ себѣ къ нему путь" и т. д. Оно совершенно вѣрно, но никто, конечно, не укажетъ того мужика, который бы это стремленіе къ морю возвелъ "въ объектъ сознанія", который бы даже, проживая въ центрѣ Россіи, зналъ съ надлежащею точностью географическое положеніе морей! Между тѣмъ такое стремленіе несомнѣнно жило въ народномъ инстинктѣ!... Все это, казалось бы, истины совершенно азбучныя, но ихъ приходится постоянно напоминать нашимъ властнымъ руководителямъ, которые привыкли вмѣнять ни во что народные историческіе инстинкты, даже относиться къ нимъ скептически или и вовсе отрицать ихъ. Особенно же сильно преобладаетъ въ нѣкоторыхъ петербургскихъ сферахъ такое именно убѣжденіе, что ужъ до внѣшней-то политики народу никакого дѣла нѣтъ, что никакого къ его внутренней жизни отношенія она не имѣетъ и никакого воздѣйствія на его духовный строй не оказываетъ. Бѣда отъ подобнаго воззрѣнія была бы, пожалуй, еще не особенно велика, еслибъ сами-то эти сферы и руководители были болѣе причастны историческому національному инстинкту и духу. Но при свойственномъ имъ, совсѣмъ даже безболѣзненномъ, какъ бы нормальномъ отчужденіи отъ народности, такой ихъ взглядъ на отношеніе народа къ интересамъ внѣшней политики способенъ лишь родить плоды самаго горькаго вкуса. Только этимъ лишь и объясняется странная мысль о возможности сочетать благотворно политику пассивную, политику бездѣйствія внѣшняго съ политикою дѣятельною и живою внутри,-- отсутствіе всякой энергіи (а слѣдовательно и достоинства) въ первой -- съ преизобиліемъ энергіи (и достоинства) во второй!
Но какъ ни выставляй энергію въ программѣ для политики внутренней, энергіи не будетъ, если таковой не имѣется и для политики внѣшней,-- да и быть не можетъ, потому что значитъ -- ея вообще нѣтъ.-- Была бы она,-- проявилась бы и въ той и въ другой, всюду. Мы уже замѣтили выше, что политика пассивная внѣшняя (нашъ оффиціальный теперь девизъ подъ кличкою "миролюбивой") не одарила насъ особенно энергическою политикою внутреннею. Почему же такъ? Да потому, что во всякой дѣятельности требуется участіе нѣкоего фактора, весьма своенравнаго и "разсудительнымъ людямъ", особенно петербургскаго пошиба, мало сочувственнаго, даже мало понятнаго: это -- духъ. Состояніе духа въ каждомъ человѣческомъ существованіи обусловливаетъ вообще успѣшность личной работы; точно также и состояніе общественнаго духа сказывается непосредственно на всякой дѣятельности общественной въ широкомъ смыслѣ слова, не исключая и дѣятельности правительственной. Тѣмъ сильнѣе воздѣйствіе состоянія духа всенароднаго. А это состояніе у насъ ужъ вовсе не бодро, и одна изъ ближайшихъ его причинъ кроется,-- таково наше глубокое убѣжденіе,-- въ политикѣ внѣшней. Пусть не воображаютъ гг. дипломаты, что ихъ образъ дѣйствій можетъ быть оцѣненъ только экспертами, да еще не иначе какъ при помощи европейскихъ мѣръ и вѣсовъ, и не отдается никакими послѣдствіями на состояніе души народной!... "Да чѣмъ же худымъ,-- возразитъ, пожалуй, иной дипломатъ,-- можетъ отразиться въ народѣ наше стремленіе создать ему мирное и безмятежное житіе? Миръ вѣдь величайшее для народа благо,-- ничего другаго ему и не нужно, мы ему и сооружаемъ миръ,-- и мы же виноваты?!" Миръ, конечно, благо, но миръ миру рознь; есть миръ почетный и миръ постыдный, и постыднаго мира народъ не хочетъ, даромъ что народъ -- "практикъ" и никто болѣе его не терпитъ лишеній и мукъ отъ нарушенія общественной тишины. Но народъ, какъ и вообще человѣкъ, не о хлѣбѣ единомъ живетъ. Если знамя историческаго народа развѣвается не высоко, не такъ, какъ ему прилично, если на людяхъ, т. е. на народахъ, онъ подобающей себѣ чести не имѣетъ, а напротивъ стяжалъ посрамленіе, то неужели возможно вообразить, что духъ его останется бодръ? А если не бодръ, то и не плодотворенъ: вѣдь только бодрость духа производительна! Неужели возможно предположить, что такой великій народъ, какъ народъ Русскій, лишенъ всякаго національнаго самочувствія? Позоръ Берлинскаго трактата гнететъ доселѣ и не перестанетъ гнести Русскій народъ до тѣхъ поръ, пока, такъ или иначе, этотъ позоръ будетъ снятъ. И тѣмъ болѣе былъ народу чувствителенъ этотъ позоръ, что онъ послѣдовалъ не только послѣ блистательнѣйшихъ побѣдъ, о которыхъ, о каждой, было въ точности вѣдомо каждому изъ ста милліоновъ рускаго населенія,-- но и послѣ необычайнаго подъёма народнаго духа, проявившагося именно въ эпоху Сербской добровольческой, а потомъ и Болгарской, государственной войны. Ни одна изъ предшествовавшихъ войнъ не возбуждала въ такой степени его прямаго всесердечнаго участія, какъ именно войны 1877--1878 годовъ, не вызывала въ немъ такого одушевленія; это были первыя войны послѣ освобожденія крестьянъ отъ крѣпостнаго ярма, а вмѣстѣ съ тѣмъ и первыя проявленія ихъ новой гражданской жизни... И обжечься на этомъ энтузіазмѣ съ первыхъ же разъ, да еще не по своей винѣ (со стороны народа сдѣлано было все возможное и даже повидимому невозможное для достиженія славнаго мира),-- и за свои подвиги, свои до ужаса щедрыя жертвы кровью и достояніемъ, сказать себѣ: "насъ судятъ въ Берлинѣ" (эти слова мы лично слышали отъ людей изъ народа), изъ побѣдителей попасть не только въ побѣжденные, да еще подсудимые,-- получить наконецъ, вмѣсто побѣдоноснаго народнаго вѣнца -- достойный вѣнецъ нашего раболѣпнаго европеизма, срамный трактатъ!... Вѣдь это только въ Петербургѣ, да въ легко* мысленномъ, или же совсѣмъ отрѣшенномъ отъ русской народности русскомъ обществѣ, возможно было надѣяться, что такой позоръ не отзовется на нравственномъ здоровьѣ страны! Берлинскій трактатъ -- это Kulminationspunct петербургскаго періода нашей исторіи, это апогей отчужденія высшихъ слоевъ ^ Русскаго народа отъ народности,-- того отчужденія, которое до сихъ поръ многими тупоголовыми и тупосердечными (за то "либеральными") интеллигентами отрицается!..