Найдутся такіе и теперь между нами, которые скажутъ, что о такомъ старьѣ не стоитъ и говорить, что все это теперь пережито и забыто, что "мирный прогрессъ культуры долженъ заслонить всякіе политическіе расчеты" и тому подобныя пошлости,-- а дипломаты прибавятъ, что международныя отношенія требуютъ вѣжливаго отзыва объ этомъ европейскомъ документѣ; а "Journal de St.-Petersbourg" (издающійся какъ бы нарочно съ цѣлію дразнить русское національное самолюбіе) лишній разъ возвѣститъ, что Россія вполнѣ примирилась съ Берлинскимъ конгрессомъ и чтитъ искренно рѣшенія мудраго европейскаго ареопага!... Блаженны души надѣленныя такой неуязвимой плотной кожей! но мы признаемъ долгомъ совѣсти тревожить, насколько мы въ силахъ, это пагубное, по нашему мнѣнію, душевное блаженство нашихъ дипломатовъ, и иныхъ интеллигентовъ,-- пагубное потому, что въ Русскомъ народѣ рана не перестаетъ сочиться, хотя бы самъ народъ, пожалуй, и не могъ теперь опредѣлить съ точностью ея "генезисъ". Нельзя не припомнить истинно пророческихъ словъ Скобелева, написанныхъ вскорѣ по отступленіи отъ Константинополя,-- Скобелева, котораго память, скажемъ кстати, еще недавно (хотя и тщетно) пытались облаять въ одномъ памфлетѣ разныя литературныя шавки и моськи, подуськиваемыя любовниками посредственности, бездарными завистниками, а также и "либеральными" ненавистниками всякого сильнаго проявленія въ русской жизни "самобытнаго" духа. "Россіи обязательно заболѣть", писалъ онъ,-- она и заболѣла дѣйствительно: Берлинскій трактатъ торчитъ всюду, во всѣхъ, пережитыхъ въ послѣднія семь лѣтъ, тѣхъ ея неудачахъ и бѣдствіяхъ, которыя состоятъ въ близкой или отдаленной связи съ ненормальнымъ общимъ состояніемъ духа въ нашей странѣ. Сюда относятся, въ большей или меньшей степени, даже и такія явленія, какъ низкій уровень курса, какъ даже наше экономическое положеніе вообще... Представимъ себѣ только на минуту, что Берлинскаго конгресса не было, что миръ вѣнчалъ Россію не позоромъ, а славою, что вся страна испытала законное нравственное удовлетвореніе въ сознаніи исполненнаго историческаго долга и радость о совершенномъ ею благомъ подвигѣ. Несомнѣнно, что вся страна возросла бы въ мощи и крѣпости и явила бы ту бодрость духа, безъ которой, какъ мы сказали, не мыслима никакая производительность, ни нравственная, ни даже вещественная. Если по извѣстнымъ словамъ Наполеона, даже въ битвахъ три четверти силы арміи составляетъ ея духъ,-- въ битвахъ, гдѣ повидимому главнымъ факторомъ является грубая сила физическая,-- то тѣмъ важнѣе значеніе духа въ эпоху мира, въ эпоху дѣятельности по преимуществу нефизическаго характера. А мы, Русскіе, представляемъ ту странную, нигдѣ въ свѣтѣ не виданную особенность, что мы въ мирѣ именно и растериваемъ то, что пріобрѣтаемъ войною. Причина очевидна: на войнѣ духъ народный выступаетъ какъ непосредственная дѣятельная сила; въ мирѣ же выступаютъ на сцену дѣятельности только силы нашей, отчужденной отъ народнаго духа интеллигенціи, предоставленныя самимъ себѣ,-- межъ тѣмъ какъ народный историческій духъ стушевывается, нѣмотствуетъ, лишается возможности непосредственнаго проявленія.
Пруссія вела войны требовавшія, конечно, не меньшаго напряженія силъ, чѣмъ послѣдняя война Россіи съ Турціей. Въ 1866 г. она воевала съ Австріей: для Пруссіи эта война рѣшала вопросъ жизни или смерти. Казалось бы, вслѣдъ за этою войною, законно было бы наступить если не полному истощенію, такъ утомленію и ослабленію энергіи... Ничуть не бывало. Результатъ войны былъ таковъ, что вся страна, точно вспрыснутая живой водой, помолодѣла, воспрянула духомъ, закипѣла бодрою дѣятельностью. Черезъ три года опять война, да и какая!-- война съ Франціей, невидимому самая изнурительная, вынудившая расточеніе силъ неслыханное, небывалое. Не увѣнчайся эта война успѣхомъ,-- Пруссія бы немедленно захворала, да и теперь бы предстояла предъ нами хворою, худосочною, поникшею духомъ. Но Пруссія вышла изъ войны возвеличенною, въ могуществѣ и славѣ, обновленною, преображенною,-- и ни малѣйшаго слѣда физическаго истощенія и хворости! Она имѣла бы полное основаніе сказать себѣ, какъ и мы, послѣ войны: "ну, ужъ теперь будетъ! довольно тратиться, довольно напрягаться духомъ и силами, станемъ отдыхать, отдуваться, мы устали, истомлены, истощены!.... Повернемся же спиной къ заботамъ внѣшней политики, провозгласимъ какъ принципъ -- политику пассивную, лишенную энергіи и иниціативы, пока вновь соберемся съ духомъ и силами!" Но она себѣ этого не сказала, не ослабѣла ни въ энергіи, ни въ трудѣ, и вотъ, несмотря на предшествовавшую кровавую брань -- торговля Пруссіи цвѣтетъ, финансы отличны, имя ея, или пожалуй имя теперь Германіи, высоко и грозно, слово ея твердо и властно.... Все это мы приводимъ лишь въ видѣ доказательства, какъ слабо воздѣйствіе причинъ чисто вещественныхъ на благосостояніе, процвѣтаніе, преуспѣяніе государствъ, и какъ напротивъ велико воздѣйствіе причинъ нравственнаго свойства въ широкомъ смыслѣ слова, или точнѣе сказать: того состоянія общественнаго духа, которое у историческаго народнаго организма неразрывно связано съ его политическимъ въ мірѣ значеніемъ, съ удовлетвореннымъ чувствомъ своего національнаго достоинства. Повторяемъ: прусскія двѣ войны растратою людей, денегъ и напряженіемъ силъ стоютъ нашей одной, послѣдней,-- можетъ-быть даже обошлись ей дороже нашей; побѣды наши, въ концѣ концовъ, были блистательнѣе германскихъ; рѣзкая же противоположность военныхъ результатовъ, достигнутыхъ Берлиномъ и Петербургомъ, и всѣхъ послѣдствій исхода войны для благосостоянія обоихъ государствъ -- зависитъ отъ различія не столько талантовъ въ лицѣ главныхъ руководителей, сколько отъ различія политическихъ системъ, и преимущественно системъ внѣшней политики.
Вотъ почему мы считаемъ печальнымъ и даже опаснымъ заблужденіемъ тотъ афоризмъ "разсудительныхъ людей", который мы привели въ началѣ статьи и который сталъ руководящимъ началомъ нашей дипломатической дѣятельности, или точнѣе сказать, нашего дѣятельнаго бездѣйствія. Бездѣйствіе въ жизни вѣдь также плодотворно, какъ и дѣятельность, только творитъ-то оно въ смыслѣ не положительномъ, а отрицательномъ; что не движется, то и не стоитъ на мѣстѣ, а уходитъ назадъ, потому что прочіе идутъ впередъ; кто не выигрываетъ, тотъ и при своемъ не остается, а теряетъ -- въ сравненіи съ выигрывающими; отъ неимущаго лѣниваго раба отнимется и послѣднее его достояніе и передастся имущему, но дѣятельному.... Вотъ почему также мы признаемъ не только ошибочнымъ, но и вреднымъ, ходячее пошлое воззрѣніе въ значительной части нашего общества, такъ усердно поддерживаемое доктринерами нашего мнимаго либерализма, будто всякое живое проявленіе участія къ нашимъ внѣшнимъ политическимъ интересамъ, къ вопросамъ нашей внѣшней политики, нашего всемірно-историческаго призванія какъ славянской и православной державы -- не болѣе какъ "шовинизмъ", "квасной патріотизмъ" и т. д.; что притязаніе на національную, "самобытную" политику -- предразсудокъ достойный осмѣянія, и что въ настоящее время весь интересъ долженъ быть сосредоточенъ исключительно на мирномъ прогрессѣ -- причемъ, разумѣется, безъ сакраментальныхъ словъ: "культура" и "цивилизація" не обходится. Никакого прогресса и не будетъ, пока не устранится то, что гнететъ народное самочувствіе, пока мы будемъ упорствовать въ мудромъ дипломатическомъ самоуничиженіи....
Петербургскія газеты отозвались о нашей передовой статьѣ въ 18 No, что она проникнута взглядомъ пессимистическимъ. Напрасно, однако, стали бы мы искать въ ихъ оцѣнкѣ послѣднихъ событій взгляда оптимистическаго; ни таковаго, да въ сущности и никакого ими ясно не выражено, если не считать французскаго въ Петербургѣ органа русской дипломатіи, который зловѣще доволенъ, даже гордъ милостивымъ благоволеніемъ Европы. Между тѣмъ никакъ не слѣдовало бы оставлять ни Европы, ни нашихъ дипломатовъ въ заблужденіи, будто Россія раздѣляетъ ихъ самодовольство и ничего болѣе даже и не желаетъ; будто раны нанесенныя ей Берлинскимъ трактатомъ совсѣмъ уже зажили. Скерневицкое свиданіе не могло способствовать заживленію этихъ ранъ,-- едва ли даже пуще не растравило ихъ. Миръ (которому впрочемъ ничто серьезно и не грозило) обезпеченъ, это правда, но.... цѣною обезпеченія дальнѣйшаго логическаго развитія Берлинскаго же трактата, сообразно съ политическими видами Берлина и Вѣны! Конечно не трудно обезпечить миръ условившись взаимно, что та сторона,-- отъ которой естественно и разумно ожидать сопротивленія нѣкоторымъ вреднымъ для нея политическимъ мѣропріятіямъ другой стороны,-- никакой помѣхи этимъ мѣропріятіямъ чинить не будетъ -- и пріемлетъ вредъ даже съ признательностью.... Какъ бы ни скрывалась тайна Скерневицкаго совѣщанія, но о значеніи ея для Австріи и Германіи можно судить по тому особенному, необычайному чувству удовольствія, объявшему правительства этихъ странъ, которое нашло себѣ выраженіе въ заграничной печати. Несмотря на нѣкоторую сдержанность, требуемую приличіемъ,-- это выраженіе можно назвать почти ликованіемъ. Чему же въ Австріи и Германіи такъ ликуютъ, что празднуютъ? Хоть бы такой вопросъ задали себѣ наши дипломаты! Ликуютъ, очевидно, отъ того, что получили -- чего получить не надѣялись; не отъ того, конечно, что избавились отъ угрожавшей имъ войны (ибо таковой угрозы и не было), а отъ увѣренности, что въ дальнѣйшемъ приведеніи ихъ политическихъ плановъ въ дѣйствіе мы имъ никакихъ препонъ не поставимъ, такъ какъ даже напередъ снабдили уже ихъ своимъ напутственнымъ благословеніемъ. Несомнѣнно также, что эти политическіе планы заключаются не въ одномъ присоединеніи Босніи и Герцеговины. Какъ иначе понять слѣдующія, напримѣръ, слова оффиціозной австрійской газеты "Fremdenblatt" по поводу Скерневицкаго соглашенія, воспроизведенныя безъ всякаго комментарія органомъ Германскаго канцлера, "Сѣверо-Германской Газетой?" "Свиданіе въ Скерневицахъ -- говоритъ "Fremdenblatt" -- представляется намъ не создавшимъ ничего новаго, а только придавшимъ болѣе широкое выраженіе существующему... Созданный Берлинскимъ конгрессомъ и вызвавшій много споровъ порядокъ вещей на Востокѣ привелъ къ распредѣленію селъ, которое отвѣчаетъ мысли объ установленіи политическаго и національнаго равновѣсія на Балканскомъ полуостровѣ и представляетъ всѣ основанія къ постепенному упроченію положенія ". Это распредѣленіе силъ и политическаго равновѣсія на Балканскомъ полуостровѣ, другими словами: дѣленіе полуострова на сферу интересовъ австрійскихъ и сферу интересовъ русскихъ, "Fremdenblatt" и называетъ status quo созданнымъ Берлинскимъ трактатомъ, который остается только развить и упрочить. "Въ такомъ консервативномъ (!) духѣ,-- гласитъ въ заключеніе австрійская газета,-- собравшіеся въ Скерневидахъ руководящіе государственные люди величайшихъ европейскихъ монархій... единогласно рѣшили проявить на дѣлѣ всю силу государствъ, которыми они управляютъ"... Выходитъ по этому оффиціозному толкованію, что Россія проявить на дѣлѣ всю свою силу для уничтоженія своего значенія и обаянія между православными Славянами Балканскаго полуострова и для преданія ихъ, по крайней мѣрѣ на одной половинѣ, на западной, во власть ненавистной имъ католической Австро-Венгріи... Если это толкованіе не вѣрно, такъ чего же молчитъ органъ нашей дипломатіи? Такіе и подобные имъ комментаріи, распространяемые германскими и австрійскими оффиціозами, оставаясь безъ опроверженія со стороны русской, производятъ лишь удручающее впечатлѣніе на нашихъ единовѣрцевъ и единоплеменниковъ, только роняютъ доброе имя Россіи, подрываютъ старую въ нее вѣру. Отмѣтимъ также, что при этомъ дѣленіи полуострова -- на часть Австріи выпадаетъ совсѣмъ не равномѣрная доля: вѣдь и теперь даже, на практикѣ, къ сферѣ своихъ западныхъ на Балканскомъ полуостровѣ интересовъ она относитъ, я частью ужъ отнесла, и Сербское королевство, и Румынію по устья Дуная, и Салоники и все Эгейское море!... Ниже помѣщаемое письмо изъ Берлина заслуживаетъ особеннаго вниманія нашихъ читателей и еще ярче выясняетъ, какъ понимается за нашимъ рубежомъ Скверневицкое торжество дружбы и мира...
Увѣренность въ нашемъ дружелюбіи, послѣ Скверневицкаго событія, дошла со стороны Берлинцевъ до такой степени, что Берлинская "Національная Газета" преподноситъ намъ на радостяхъ, въ видѣ гостинца, картинку современнаго нѣмецкаго Drang nach Osten, точнѣе -- нѣмецкаго мирнаго напора въ Россію, съ пріятною перспективою его непремѣннаго, скораго теперь усиленія. Оказывается, что въ теченіи восьми не болѣе лѣтъ переселилось въ Россію, почти исключительно въ западныя, пограничныя губерніи слишкомъ 164,000 германскихъ и слишкомъ 189.000 австрійскихъ подданныхъ,-- итого почти 354.000 человѣкъ. Признавая такую цифру переселенія болѣе чѣмъ умѣренною, газета сулитъ намъ, какъ плодъ установившейся дружбы, быстрое увеличеніе размѣра германскихъ переселенцевъ вдоль нашей пограничной съ Германіей и Австріей линіи... Не знаемъ, въ какой степени улыбаются. этой перспективѣ наши правительственныя сферы, но едва ли улыбнется ей кто-либо изъ нашихъ читателей....
Москва, 15 декабря.
Мы начинаемъ вѣрить, что на Скерневицкомъ свиданіи дѣйствительно не произошло никакихъ новыхъ спеціальныхъ соглашеній,-- ни одною стороною, относительно двухъ другихъ, не было принято на себя никакихъ, точно высказанныхъ обязательствъ; не было выработано ни общаго политическаго плана, ни общей программы дѣйствій. Установлена была лишь "дружба", которая, какъ мы это теперь видимъ, и въ правду ничьей свободы не связала; выговорено лишь было одно условіе: сохраненіе status quo. А такъ какъ status quo для русской дипломатіи заключается въ соблюденіи политики пассивной, отрицательной; для Германіи же съ Австро-Венгріей -- выражается въ непрестанной, неугомонной политической дѣятельности, направленной не къ измѣненію -- сохрани Богъ!-- а къ развитію лишь status quo (т. е. къ достиженію опредѣленныхъ, крупныхъ, отчасти близкихъ, отчасти отдаленныхъ цѣлей),-- то и результатъ выходитъ таковъ: русская дружба обезпечиваетъ Германіи и Австро-Венгріи полную свободу ихъ политическихъ дѣйствій, и еслибъ мы вздумали въ чемъ-либо стѣснить эту свободу, повинны были бы въ недружелюбіи; взамѣнъ того, наши друзья великодушно предоставляютъ намъ полную свободу сидѣть на нашемъ statu quo, свободу... бездѣйствія, и нѣтъ повода опасаться, чтобъ они такую привилегію нашу стѣснили! Напротивъ, мы рискуемъ лишиться ихъ дружбы, еслибъ отъ этой нашей свободы какъ-либо отклонились. За то ужъ и пользуемся мы этой свободой теперь на просторѣ,-- даже съ удареніемъ; бездѣйствуемъ точно по праву, съ нѣкоей гордостью и благораствореніемъ дружбою переполненнаго сердца! Въ самомъ дѣлѣ, еслибъ на Скерневицкомъ свиданіи происходило, хотя бы только въ принципѣ (какъ о томъ носились слухи) размежеваніе Балканскаго полуострова на двѣ сферы политическихъ интересовъ, причемъ на нашу долю отводилась бы только восточная его часть; еслибъ, какъ намекали нѣкоторыя заграничныя газеты, тоже хотя бы въ принципѣ, было признано за нами нѣкоторое особое право относительно воротъ нашего Чернаго моря,-- однимъ словомъ, еслибъ что-либо было оговорено въ нашу исключительную пользу, такая оговорка не могла бы не проявиться наружу, хоть въ какой-либо практической формѣ. Но мы осуждены видѣть нѣчто совершенно противоположное. Любовное сочетаніе политики пассивной и политики активной имѣло своимъ прямымъ ближайшимъ послѣдствіемъ то, что первая стала еще пассивнѣе, а вторая -- еще живѣе, назойливѣе и дѣятельнѣе. Послѣ торжественнаго обмѣна дружественныхъ чувствъ, происходившаго въ Скерневицахъ, у Германіи и Австро-Венгріи прибыло и блеска, и обаянія, и силы; смѣлѣе и развязнѣе стали ихъ движенія; точно камень свалился у нихъ съ плечъ, и обезпеченные русской дружбой, словно напутствуемые благословеніемъ, съ легкимъ сердцемъ и съ увѣренностью въ удачѣ принялись онѣ ковать "культурно-политическія" узы для Балканскихъ Славянъ. Надменны до нахальства, въ высшей степени заносчивы и оскорбительны для Россіи были ликованія германскихъ и австрійскихъ неоффиціозныхъ газетъ, вызванныя этимъ свиданіемъ, такъ что едва-едва могли наконецъ сдержаться въ предѣлахъ соображеніями, если не приличія, то политическаго расчета, при помощи правительственныхъ внушеній. Напротивъ того, въ нашемъ отечествѣ Скерневицкому согласію чувствъ безъ соглашенія въ мысляхъ -- радовалась и придавали значеніе искуснаго дипломатическаго маневра развѣ лишь въ петербургскомъ зданіи около береговъ Мойки; въ остальной же Россіи, крѣпко памятующей Берлинскій трактатъ, только дивились, выжидали, да съ любопытствомъ разглядывали, порой, изданныя въ ознаменованіе событія фотографическія карточки съ изображеніемъ министровъ иностранныхъ дѣлъ всѣхъ трехъ державъ вмѣстѣ, невольно припоминая стихи поэта: "Въ одну телѣгу впрячь не можно"... Какъ бы то ни было, но извѣстіе о сей дружественной запряжкѣ трехъ державъ въ одну политическую телѣгу, съ предоставленіемъ для каждой свободы аллюръ или дѣйствій, встрѣчено было на Руси съ недоумѣніемъ и недовѣріемъ. Послѣднее и не замедлило оправдаться. Подъ яркими лучами восходящаго созвѣздія дружбы Россіи, Германіи и Австро-Венгріи, обаяніе Россіи на Балканскомъ полуостровѣ начало видимо блекнуть. Наши дипломаты стали еще скромнѣе и смиреннѣе, чѣмъ прежде; правда, это представлялось почти невозможнымъ,-- но усердіе и честность въ исполненіи долга пріязни, споспѣшествуемыя слабымъ въ нашей дипломатической средѣ развитіемъ національнаго самосознанія и наклонностью къ дешевому самоудовлетворенію, чего не превозмогутъ!...
Мы, никто какъ мы, разгромили недавно Турецкую имперію, высвободивъ изъ-подъ ея власти лучшія провинціи и отнявъ у нея всѣ оборонительныя, крѣпкія линіи: казалось, никого бы ей такъ не слѣдовало страшиться и чтить, какъ недавняго побѣдителя... Ничуть не бывало. Никогда, даже передъ послѣдней войной, не пользовались мы меньшимъ у Турціи авторитетомъ: страхъ я почетъ перенесены на державу, вовсе и не обнажавшую противъ Турціи меча. Распоряжается и господствуетъ при Оттоманскомъ дворѣ Германія, и съ послѣдней осени господство это стало сильнѣй чѣмъ когда-либо. Предполагалось, что послѣ Скерневицкаго свиданія германская возглашенная дружба послужитъ намъ въ Турціи къ пользѣ. Но выходитъ нѣчто странное: словно бы, усиливъ своею дружбою другія державы, сами мы разомъ обезсилѣли и себя же своею же силою бьемъ! Наши новые союзы, очевидно, не прибавили намъ мощи, по крайней мѣрѣ на Босфорѣ. Такъ, удовлетворяя прочихъ европейскихъ кредиторовъ, Турція отказываетъ намъ въ уплатѣ контрибуціи даже въ томъ скромномъ ежегодномъ размѣрѣ, какой нами снисходительно назначенъ. Она же не допускаетъ насъ до заключенія новаго торговаго трактата и пересмотра стараго тарифа, въ чемъ не отказала Германіи. Наконецъ, какъ бы въ отвѣтъ на толки о проливахъ, возбужденные событіемъ въ Скерневицахъ, Турція вздумала стѣснять свободный проходъ черезъ Дарданеллы нашихъ судовъ, отправляемыхъ съ воинскою командою въ русскіе порты Тихаго Океана, требовать исполненія равныхъ неудобныхъ формальностей, ограничивать перевозимое число солдатъ и т. п. Однимъ словомъ, несмотря на наши недавнія побѣды, Русская держава лишена Турками столь необходимой для нея полной свободы сношеній съ своими Тихоокеанскими владѣніями, которою однако, по благоразумію Порты, до самой послѣдней поры болѣе или менѣе пользовалась. Очевидно, что Порта дѣйствуетъ въ настоящемъ случаѣ не съ своего ума-разума... Отчего же, однако, германскій авторитетъ, столь могущественный на Босфорѣ, не пришелъ на помощь нашей безавторитетности и безсилію,-- тому смиренію нашему, на которое осудили мы сами себя изъ боязни нарушить status quo (къ сохраненію коего обязала насъ дружба съ Германіей)? Между тѣмъ, тою же дружественною Германіей строится для Турціи въ Дарданеллахъ громадный броненосецъ и вообще приводятся въ лучшій боевой видъ турецкія морскія силы; германскіе офицеры высокихъ ранговъ, продолжая числиться на германской имперской службѣ, занимаютъ въ то же время разные высокіе военные посты на службѣ султанской, съ прибавкою къ своимъ нѣмецкимъ фамиліямъ титула "паши", командуютъ турецкими солдатами, обучаютъ ихъ новѣйшему строю, усиливаются какъ будто создать стройное и грозное турецкое войско... Зачѣмъ, для кого и противъ кого, спрашивается; чего ради такое повидимому радѣніе о турецкихъ интересахъ?... Вообще Германцы теперь во всѣхъ совѣтахъ, во всѣхъ частяхъ управленія Оттоманской имперіи,-- самая столица наводнена Нѣмцами и на улицахъ Царьграда вездѣ раздается нѣмецкій языкъ.
Было бы странно, разумѣется, ставить въ вину германскому канцлеру такое настойчивое исполненіе своихъ дальновидныхъ политическихъ плановъ, всегда согласованныхъ,-- съ его точки зрѣнія конечно,-- съ интересами Германской монархіи,-- но положительно подлежитъ осужденію та дипломатія, которая не умѣетъ не только защищать, но даже и ^ распознать интересы своего могущественнаго государства, которая умудрилась соскользнуть съ высоты, добытой для нея кровью и достояніемъ роднаго народа, и затѣмъ продолжаетъ терять позицію за позиціей, съ умильной улыбкой пасуя предъ тяжкимъ натискомъ воинствующей дружбы. Намъ могутъ возразить, что неудачи наши въ Константинополѣ зависятъ отъ случайной причины, отъ личной неумѣлости русскаго представителя. Но кто же виноватъ въ его выборѣ? Да и почему относить къ неумѣлости то, что въ равной мѣрѣ и съ такою же справедливостью можетъ быть отнесено и къ самому высшему вѣдомству руководящему нашей политикой? Развѣ дѣйствія русскаго представителя при Оттоманской Портѣ составляютъ какое-либо противорѣчіе съ общимъ характеромъ нашей дипломатической дѣятельности при другихъ дворахъ?!.. Конечно, всѣмъ намъ вѣдомо, какъ правилъ свое посольство въ Константинополѣ Н. П. Игнатьевъ въ продолженіе 12 лѣтъ, да и при какихъ обстоятельствахъ! Наша неудачная война 1854--56 гг., завершенная потерей государственной территоріи, потерей державныхъ правъ Россіи на Черномъ морѣ, короче сказать Парижскимъ миромъ, затмила въ памяти Турокъ былые блестящіе успѣхи русскаго оружія и славу русскаго имени,-- но тѣмъ не менѣе Игнатьевъ умѣлъ поднять и держать русское имя на Балканскомъ полуостровѣ высоко и грозно, привлекать и питать симпатіи Славянъ, вызывать и поддерживать въ нихъ народное самосознаніе, стремленіе къ независимости, упованіе на Россію. Широко и гордо развѣвалось тогда въ Царьградѣ наше русское знамя, являясь охранительною сѣнью для всѣхъ нашихъ единоплеменниковъ и единовѣрцевъ,-- тогда какъ послѣ столькихъ блистательныхъ побѣдъ и чудесныхъ подвиговъ нашихъ войскъ, послѣ возсозданія свободной Болгаріи, оно теперь, въ томъ же Царьградѣ, какъ-то стыдливо виситъ и жмется. Если даже эту заслугу Н. П. Игнатьева отнести исключительно къ его личнымъ дарованіямъ и убѣжденіямъ, такъ и то уже дѣлаетъ честь бывшему дипломатическому управленію, что подобный продолжительный примѣръ посольствованія былъ возможенъ; въ наши же времена онъ показался бы, конечно, анахронизмомъ,-- диссонансомъ въ аккордѣ нашей политики, и черезчуръ рѣзкимъ. Тонъ нашей политикѣ дается теперь, какъ извѣстно, капельмейстеромъ общаго европейскаго концерта, указывающимъ каждому участнику его партитуру.
Не споримъ, что скромною партитурою удѣленною на нашу русскую часть, руководители нашей дипломатіи довольствуются не по вкусу только и не по сочувствію, но и по соображеніямъ высшаго разряда. По крайней мѣрѣ, на всякій упрекъ въ бездѣйствіи, ихъ отвѣтъ стереотипно-одинаковъ: "Россіи нуженъ миръ, она въ настоящее время должна всѣми V способами избѣгать новой войны, копить силы и средства". Повидимому основательно, но вѣдь война -- ultima ratio, за истощеніемъ способовъ дѣятельности разумной. Да кто же и говоритъ о войнѣ? Кто же ея желаетъ?! Менѣе всего наши друзья, а также и недруги. Никто намъ войною и не грозитъ. Мы сами себѣ грозимъ ею. Вольно же страшиться -- нами же самими созданнаго пугала! Все дипломатическое искусство именно и состоитъ въ томъ, чтобы безъ войны добиться тѣхъ результатовъ, которые достигаются войною,-- а для этого первое условіе: не пугаться войны, ибо у страха глаза и уши велики, и не пѣть постоянно и предъ всѣми дипломатическаго Лазаря. Надо умѣть смѣть я что разумѣется возможно лишь живому чувству и вѣдѣнію интересовъ національныхъ, какъ матеріальныхъ, такъ и духовныхъ,-- которое именно у нашей дипломатіи въ недочетѣ... Вотъ князь Бисмаркъ и безъ всякой войны умудрился вырвать изъ рукъ Англіи чуть не всю средину Африки отъ моря до моря и вообще смутить могущество "гордаго Альбіона"; ухитрился создать себѣ боевые доспѣхи изъ нашей дружбы, а изъ своей сплести крѣпкія для другихъ и для насъ узы. Такъ, мы теперь радѣемъ за европейскіе интересы въ Египтѣ, и наши дипломаты вѣроятно даже очень польщены, видятъ въ томъ чуть ли не "компенсацію" себѣ за безсиліе наше въ Царьградѣ, что мы, какъ Европейская держава, тоже вѣдь получили роль въ Египетскомъ вопросѣ и тоже, съ другими вмѣстѣ, требуемъ себѣ доли контроля надъ египетскими финансами, хотя Египетъ намъ гроша не долженъ и нѣтъ у насъ ни одного владѣльца египетскихъ кредитныхъ бумагъ! Почему Европейской державѣ и не участвовать въ Европейскомъ концертѣ, но вмѣсто того, чтобъ въ египетскомъ вопросѣ идти лишь во хвостѣ за Германіей и пѣть по чужой дудкѣ, мы полагаемъ,-- и въ этомъ случаѣ готовы присоединиться къ мнѣнію "Московскихъ Вѣдомостей" объ Абиссиніи,-- что было бы приличнѣе осмыслить наше вмѣшательство болѣе самостоятельными интересами, къ числу которыхъ, по отношенію къ Африкѣ, несомнѣнно можетъ принадлежать обезпеченіе участи древней, почти единовѣрной намъ страны, такъ давно стремящейся къ сближенію съ нами, тяготѣющей къ намъ и безъ нашей помощи осужденной стать добычей просвѣщенной корысти Европейскаго Запада. Но теперь пуще Абиссиніи и Египта должны бы привлекать къ себѣ вниманіе наши дѣла Балканскаго полуострова, гдѣ, рядомъ съ Германіей распоряжающейся преимущественно Портой, становится повидимому полнымъ распорядителемъ и другой нашъ другъ -- Австро-Венгрія.