И. А.

216

1856 г<ода> янв < аря > 18 на 19. Бендеры.

Я все в тех же хлопотах и так же занят, как и прежде, милый отесинька и милая маменька, так же не выхожу из комнаты и все еще не кончил казначейского отчета; это оттого, что всякую бумагу я должен сам писать и сочинять, а писаря также переписывают набело, да и то надобно их несколько раз поверить, а иногда за одним затерявшимся гарнцем бьешься целые часы. Надеюсь однако совсем окончить на этой неделе. К тому же текущие дела не останавливаются. Сушков снова уехал в Одессу, и управление дружиною опять легло на меня как на старшего; все это мешает мне свалить с плеч несносную казначейскую обузу. -- На этой неделе я получил два ваших письма, одно с деньгами1 от 30 декабря, другое от 5 января с приложением брошюрки о Щепкине2. Статья прекрасная и непристрастная; я замечу только, что она слишком литературно написана, т. е. с очевидными литературными приемами, сочинительство слышно3. Может быть, я и ошибаюсь, и это очень легко, потому что целый день впопыхах и не имею времени совершенно удосужиться для чтения. Благодарю вас за присылку денег. Мне прислан также наконец полугодовой оклад усиленного жалованья, следующий мне как и всякому армейскому офицеру при начале кампании (простым офицерам третные, а штабным, т. е. адъют<анту> и казначею полугодовые), и, кроме того, треть жалованья. Теперь денег у меня понакопилось довольно. -- В газетах видел я оглавление первой книжки "Русского вестника"; не знаю, какой отрывок Вы дали4, а стихов Константина нет. По оглавлению он кажется бесцветным. Здесь с некоторого времени так усилились слухи о мире5, что лица официальные уверяют даже, будто мир подписан 11 января6, но я не верю и не верю и предлагаю пари, какое угодно. Это моя уверенность смущает их; источник всех этих слухов -- Австрия и Венская биржа, а здешнее народонаселение очень радо миру, а Одесса пуще всех, почему -- очень понятно, и я уже несколько раз в письмах своих излагал характеристику здешнего края. О полке нашем ни слуху, ни духу, от Толстого -- ни строчки, ни вестей. Я писал к нему снова. Лидере и не возвращался в Одессу, а Непокойчиц<кий> сдает должность Васильчикову7. Я не посылал письма к Лидерсу8 по причине, которую уже объяснял вам, а теперь если пошлю его по почте, так ему и некогда будет прочесть его, и читать он не станет. -- Моя должность такая, что ее надо сдавать формальным порядком, и потому вдруг собраться и оставить дружину я не могу. -- Как жаль, как жаль мне Васькова9, беспрестанно видится мне это лицо умное и добродушное. Очень мне жаль его. -- Очевидно и несомненно, что письма мои к вам задерживаются на московской почте: ваши письма я получаю несравненно скорее. Благодарю всех за поздравления с новым годом и с праздниками. Ваши письма, милый отесинька, довольно живо передают всю суету и суматоху Вашего дня. Да, у вас должен собираться очень разнокалиберный народ; еще нет в Москве, кажется, ни Елагиных, ни Киреевских. Вы все под впечатлением утешительных известий о государе, на вас дохнуло наконец свежим воздухом сквозь полурастворенную дверь прежней темницы, и мне кажется издали, что еще не свыклись с воздухом, что он чуть ли не охмеляет. Впрочем так издали кажется, издали из-за счетных книг и кипы самых сухих и скучных бумаг. Но и то сказать: назначение Тургенева цензором10 хоть кого может ошибить, Тургенева, три года тому назад сидевшего на съезжей за нарушение цензурного устава11. -- Не понимаю, отчего Сакен попал в Госуд<арственный> совет12. Здесь он пользуется очень хорошей репутацией. -- Книгу Вашу я бы желал иметь, милый отесинька, Вы ее адресуйте в Бендеры, а "Русский вестник" не посылайте. Где ему за мной гоняться, особенно весной, с открытием кампании. Мы будем в постоянных передвижениях. Я говорю "мы", потому что, по всей вероятности, меня не переведут в Главный штаб (видно, Непок<ойчицкий> или не доверяет рекомендации слишком доброго Ал<ександра> Иван<овича> Казначеева или вовсе не нуждается в тех дарованиях, о которых он так черезчур сильно выразился), и потому я, по всем соображениям, сделаюсь ротным командиром. Кстати, о весне. Она уже началась здесь; снег в полях и в городе давно сошел, но в городе "невылазная" грязь, а поля уже сухи. Говорят, на масленице будут пахать. -- Посмотрю, что такое бессарабская весна. Прощайте, милый отесинька и милая маменька, уже очень поздно, будьте здоровы, цалую ручки ваши, обнимаю Константина и сестер и очень, очень благодарю за приписки. Кажется теперь, что я все ваши письма получил.

И. А.

217

25 января 1856 г<ода>. Г<ород> Бендеры.

Кончил я наконец свои отчеты, милый отесинька и милая маменька, т. е. отчеты военно-казенному ведомству; теперь остается еще привести в порядок текущие дела и приготовить отчетность дворянских сумм, но это не так затруднительно. -- Вы, вероятно, как и вся Россия, взволнованы слухами и даже известиями о мире. Несмотря на уверения со всех сторон, я не верил, спорил, бился об заклад. Почта как нарочно сыграла преподлую штуку, т. е. не пришла, не пришла вовсе, опоздала целою неделью по случаю скверных дорог (т. е. кишиневская почта, которая ее привозит, не стала ее дожидаться), и это -- та почта, с которою ехал No "Сев<ерной> пчелы" с статьей, перепечатанной из "Journal de S<ain>t Petersb<ourg>" о мире1. -- Я не верил своим глазам, читая эту статью, в которой русское правительство с таким унижением заискивает у общественного мнения Европы и выражает такое явное пренебрежение к мнению своей страны. Тем не менее я все же убежден, что мира не будет, что Россия опозорится новыми уступками, а мира ей не дадут; при подробнейшем истолковании подписанных условий непременно возникнут споры: например, что значит "выправление границы"? Для полной нейтральности дунайских устьев и для обеспечения целости Турции выправлением нашей границы надобно или отдать Измаил и Килию или же срыть крепости в этих городах; для нейтральности Черного моря, для того, чтоб дать ему чисто коммерческое значение, необходимо уничтожить все крепости по берегам моря или, так как они на деле уже уничтожены, обязаться не возобновлять их. Этого быть не может, на это он согласиться не может, и потому позорный мир не состоится, вновь начнется война, война вялая, томительная, изнурительная, бестолковая. Какими тяжкими испытаниями ведет Бог Россию к самосознанию, к уразумению источника бед и зол, ее терзающих! -- Вместо того, чтобы действовать этою зимою, удобною для военных действий, парализуются силы и физические и нравственные. У всех опускаются руки. -- Я знаю, что штаб Южной армии дожидался почты и No "Сев<ерной> пчелы", чтоб узнать что-нибудь достоверное о мире, о котором идет гул по всей России. -- Вместо того, чтоб с энергическою деятельностью приготовлять войска к новым битвам, учить их, поддерживать в них дух и проч., военное начальство наше в виду мирных переговоров почти бездействует в этом отношении и занимается только одною хозяйственною частью; результат этих занятий -- трата несметных сумм и обогащение командиров. Дружины наши, зимующие в Бендерах, вместо того чтоб учиться, почти каждый день или в карауле, или на работах (как-то -- очищение снега с крепостных валов, копание мерзлой земли и проч.: работа не подвигается, снег выпадает снова и т. д.); между тем, крепость и город в "осадном положении", когда ей ниоткуда не грозит опасность, а через это комендант получает до 30 т<ысяч> р<ублей> с<еребром> дохода, как говорят, потому что на случай осады крепость будто бы снабжается всевозможными припасами, которые, разумеется, через год оказываются испорченными. -- Но это другой предмет. -- Ратники, не зная, в чем дело, радовались известию о мире, но когда им объясняется, что он куплен ценою позорных уступок, так они говорят, что им и воротиться-то будет стыдно, что их в России на смех поднимут. Офицеры же все в негодовании; и в Одессе, где ополченцы, пришедшие из внутренних губерний, составляют теперь ббльшую часть общества, публично, в клубах раздаются энергические порицания. Где же эта партия мира? Кто же за мир? В статье говорится о новой коалиции. Кто же это? Австрия и Швеция?2 Не стыдно ли правительству, печатая статью в Петербурге, ссылаться на свою депешу, напечатанную в иностранных журналах, следовательно, России неизвестную. Я ее не знаю, потому что здесь иностранных газет не получается. -- На этой неделе против обыкновения я не получил от вас писем, надеюсь, что получу завтра. Очень мне любопытно знать, как вы приняли это известие3. В последнем письме я говорил, что издали восторги Москвы, надежды и мечтания кажутся несколько чрезмерными, преувеличенными. Так уж пошло на похвалу, и оглушенная собственным гулом Москва видела все в розовом свете. Я очень опасаюсь этих увлечений, которые незаметно для самого человека заставляют его мириться с началом правительственным, совершенно враждебным. Но все в порядке вещей: необходимо, чтоб позорилась правительственная Россия, чтобы отличилась вполне; было бы несправедливо и нелогично, если б вышло иначе. С этой точки зрения смотря, я считаю даже и мир возможным, только в таком случае он не довольно позорен, а с теперешнею степенью позора легко примирится русское общество. -- 29-го января, сказывают, приходит наш полк в Татар-Бунар, но о нашем передвижении ни слуху, ни духу. Будущий полковой командир по общему отзыву страшное животное, но справедливы ли эти отзывы, судить не могу. -- Обо мне также ничего определительного сообщить не могу; посылаю вам в подлиннике письмо Толстого, тем более что он тут говорит про вас. Сушков, которому страх как хочется избавиться моего присутствия в дружине, сам, без моей просьбы, бывши на днях в Оде'ссе, хлопотал в Южном штабе о моем переводе, но будет ли от того успех, не знаю. Я, оставляя дружину, непременно напишу краткий отчет всему обществу офицеров о всех суммах, преимущественно о дворянских как не подлежащих почти никакой отчетности, об издержанных и о тех, какие остаются и должны оставаться налицо, дам каждому офицеру по экземпляру отчета в руки, чтоб не потерялись некоторые значительные суммы в безгласности. Вот уже и февраль! как быстро летит время. Некоторые ветреные наши офицеры уже совсем приготовляются к обратному походу, не соображая, что даже в случае мира армия распустится не скоро. Я же не ожидаю мира, а напротив ожидаю скорого передвижения нашей дружины или под Килию, или в Кишинев. -- Прощайте, милый отесинька и милая маменька, поздравляю вас и всех с именинами Гриши и Машеньки4, поздравьте Гришу за меня. Пользуются ли своим зимним пребыванием в Москве наши больные Олинька, Вера? Я видел Веру как-то на днях во сне нехорошо и жду с нетерпением от вас известий. Прощайте, будьте здоровы, обнимаю Константина и всех сестер, цалую ваши ручки.

Это обстоятельство, т. е. мир, должно сильно подействовать, я думаю, на характер московских журналов.

218