1 856 г<ода> февраля 1. Бендеры.
Вы рассказываете про новые ваши интересные знакомства1, вообще про ваше московское житье, довольно беспокойное для вас, милый отесинька и милая маменька, но тем не менее очень приятное. У нас же ко всем прежним неприятностям бендерской жизни присоединяются еще новые. Вследствие беспорядков, всякой разладицы и междоусобицы, внесенных в дружину Суш<ковым>, того и гляди, будет следствие, к которому всех притянут, или, по крайней мере, совершенная перемена в управлении. -- Все это очень скучно и представляет мне в перспективе множество хлопот. На днях был я очень обрадован совершенно неожиданным для меня приездом в Бендеры нашего гр<афа> Толстого, посланного сюда для обозрения некоторых частей управления; послезавтра он уезжает обратно в Одессу. От него я узнал, что Сухозанет и кн<язь> Васильчиков смотрят на ополчение другими глазами2, чем прежнее начальство, и относятся к нему с б о льшим уважением. Оба они сами собою осведомлялись обо мне и готовятся дать мне какое-то назначение или поручение. Признаюсь, теперь, когда впереди мир, переход в Штаб не представляет для меня большого интереса. По слухам уже заключено перемирие, и наши офицеры были уже приглашаемы французами в театр и на бал. -- Если вам будут говорить о негодовании армии по случаю позорного мира, не верьте. За исключением очень и очень малого числа, все остальные радехоньки. -- Так как войску решительно все равно, и оно готово геройски умирать и в бою за греков, и в бою против греков, то, конечно, желает, если можно, не умирать ни в каком бою. Полковые командиры порастратились и желают свести счеты на постоянных квартирах; раненые герои мечтают о городнических и исправнических местах, наконец, если б даже никто сам не решился бы подписать мирные условия, все очень довольны, что могут сами умыть руки и сложить нравственную ответственность в нем на другого, благо есть на кого! При такого рода положении вещей нельзя было и ожидать успеха и вообще разрешения зашевелившихся вопросов. -- С начала войны до сих пор именных (одних именных) вкладов в кредитные установления из армии было сделано на 18 милльонов серебром; по крайней мере, так говорят. -- Вы пишете, что Вера и Над<инька> уехали в П<етер>бург. Этому я очень рад за них обеих, особенно за Надиньку; она никогда не каталась по железной дороге, и Над<иньке> любопытно будет все видеть в П<етер>бурге. Надеюсь, что путешествие их совершится благополучно. -- Я очень благодарен Федору Унковскому за его дружеские заботы3; брата его адъютанта4 я хорошо знаю и уверен, что он готов превозносить меня всякими похвалами, чего я всегда очень боюсь. Сухозанета я видел у старика Унковского5, он сосед ему и Мухановым. По словам графа, это предобрейший старик, а про Васильчикова, каков он, и говорить нечего. Оба они все внимание теперь обращают на продовольствие и на болезни, исследуя причины необыкновенной смертности. Что казна теперь отпускает денег на содержание людей -- просто ужас! Напр<имер>, на продовольствие, т. е. на пищу одной нашей дружины (1000 человек) (кроме хлеба, отпускаемого казною особо, и части крупы) дается в месяц 2000 р<ублей> сер<ебром>! -- Очень любопытны статистические цифры о ратниках и о солдатах: больных, умерших в ополчении, сравнительно с армией при тех же условиях несравненно меньше. Так и должно быть. -- Очень мне жаль, что Вы адресовали книгу Вашу6 в Одессу, а не в Бендеры; разумеется, Толстой мне ее перешлет, но мне бы хотелось дать ему ее прочесть. -- Говорят, у вас выбран Чертков предводителем?7 Быть не может. Что ж это? Новый протест против заслуженного выговора? Как ни в порядке вещей это безобразие, но трудно с ним мириться!8 -- Вот совершенно неожиданный успех! Вы и не подозревали у себя такого читателя, персидского шаха!9 -- Скажите опять графине Соллогуб, что люди ее, ратники, ожидают от нее приветствия денежного. Они все ее очень хвалят и очень любят.
Прощайте, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ваши ручки и обнимаю Конст<антина> и всех сестер.
И. А.
219
Февраля 8-го 1856 г<ода>. Бендеры.
Почта опоздала и после последнего моего к вам письма, милый отесинька и милая маменька, не привезла мне от вас известий. По этому же случаю целую неделю лишены мы газет, а хотелось бы узнать поскорее что-нибудь положительное. Если точно мир, так уж бы поскорее выпустили из здешнего нездорового для северных жителей края, где солдаты и ратники гибнут, как мухи. Теперь на дворе бушует страшная буря с дождем и снегом; плохо нашим караульным ратникам, особенно стоящим на отдельных люнетах. -- Почти через день каждой дружине приходится содержать караулы и производить земляные работы, особенно тяжело это для московской дружины No 110, набранной из московских мещан; в том числе много обанкрутившихся купцов и даже актеров. Смертность в ней сделалась так сильна, что на днях принуждены были ее вовсе освободить от работ. Кроме климата, много к тому способствует недостаток кислой пищи (ржаной муки скоро вовсе не будет даже для печения хлеба) и скверное тесное помещение в здешних мазанках, устроенных по летнему положению. Госпиталь здешний устроен на 150 кроватей, а в нем помещено более 500; ни докторов, ни фельдшеров по этому числу людей нет. Впрочем, так и во всех госпиталях Южной армии. -- При всем том в ополчении гораздо меньше больных и умерших, чем в армейских полках. -- Гр<аф> Толстой оставался здесь на прошедшей неделе до пятницы; на другой неделе уехал в Одессу и Сушков; с тех пор его нет, да и вообще из Одессы нет никаких вестей, кроме одной, полученной не официально, что из наших дружин, не присоединившихся еще к армейским полкам, образуется особый полк, чуть ли не под главным начальством графа Гурьева, начальника 109 дружины (Верейской). С приездом Толстого внешние отношения наши с здешним местным военным начальством переменились: оно стало повежливее и повнимательнее. -- Поэтому, т. е. по случаю ожидаемых разных перемен царствует страшное недоумение и остановка в делах; при таком положении управлять дружиною, как, например, теперь мне, очень скучно. Я бы желал иметь положительное уверение, что мир точно будет заключен; тогда я подал бы рапорт об отставке: сопровождать дружину в обратный поход с тем, чтоб потом взвалили на меня сдачу амуниции в казну и новую отчетность, я вовсе не желаю, так как все эти жертвы приносились мною ввиду войны. -- Толстой говорил мне, что экземпляр "Ружейного охотника"1 был послан им в Персию к его приятелю и товарищу по университету, теперь посланнику нашему в Персии Николаю Андриановичу Аничкову, страстному охотнику. Я думаю, этот Аничков Вам знаком также и чуть ли не родственник; он уже 20 лет в Персии; с тех пор, как он посланником, дела наши в Персии идут очень хорошо. Толстой радехонек, что книжку Вашу ко мне Вы послали через него; разумеется, он ее задержит и прочтет2, а потом перешлет ко мне, если не заблагорассудит, как говорится, зажилить. Приезд Толстого, разные смуты, все это отняло у меня очень много времени на прошедшей неделе, и хотя я кончил свою годовую отчетность, но завален текущими делами, особенно по случаю беспрерывного поступления из казны матерьялов на новую обмундировку, т. е. ратникам шьется новое белье, платье, сапоги и проч. и проч. Все это очень скучно и очень хлопотливо. -- Впрочем, я большею частью сижу и распоряжаюсь дома, будучи, к великому счастию, и должностью, и чином избавлен от обязанности содержать караулы, поэтому и о здоровье моем вам беспокоиться нечего. Впрочем, кажется, и у вас в Москве зима нынешнего года довольно гнилая. -- Теперь занимает меня мысль о том, как правительство в случае мира поступит с ополчением, с этой 400000-ной силой; искушение очень великое воспользоваться этой силой и не распускать ополчение даром, т. е. не воспользовавшись им. Боюсь, что оно поддастся этому искушению; носятся разные слухи, между прочим, что ополчения будут употреблены на постройку железных дорог. Сохрани Бог, если правительство нарушит свои торжественные обещания; только злейший враг может посоветовать ему это. Всего лучше скорее отпустить ратников подобру-поздорову; они все служат с мыслью, что они не солдаты, что они во временной службе, взяты только войны ради и в случае мира непременно должны воротиться домой. -- Миру они, разумеется, очень рады; если б и всю Бессарабию отдали, Бессарабию, в которой они теперь стоят, так это им все равно, но если бы вздумали по объявлении мира не пускать их домой, будут бунты и беспорядки. -- Прощайте, милый отесинька и милая маменька, поздравляю вас, Веру и всех братьев и сестер с 7-м февраля3; верно, Вера к этому дню воротилась из Петербурга. Больше писать нечего; время проходит быстро, но совершенно однообразно в I пусто, т. е. в одних должностных занятиях. Прощайте, цалую ручки ваши, милая 1 маменька и милый отесинька. Будьте здоровы, обнимаю Константина и всех сестер. Что Мамонов? существует?4
220
1856 г<ода> февраля 15-го на 16-ое. <Бендеры>.
И не заметишь, как промчится неделя, милый отесинька и милая маменька, а вот уж 15-ое февраля, и уже почти 3 месяца живу я безвыездно в Бендерах; скоро и Великий пост1, а за ним, за ним весна! Надоела уж мне зима. Хотя февраль считается в здешней стороне весенним месяцем, однако и на этот раз, должно быть, дыхание северных людей спугнуло весну. Разумеется, здесь не то, что теперь у вас, снегу давно нет, т.е. иногда и порошит, но очень скоро сходит, реки свободны от льда, в полях даже зеленеет чуть-чуть травка, но все же сыро, холодно, грязь.-- вот уже 2 месяца <дорога> невыразимо ужасная и вдобавок частехонько, как, например, теперь, ее сколачивает мороз: ни ехать, ни пешком ходить нет возможности. Почта опаздывает дней по 6, лошади выбиваются из сил, проехав только одну улицу. Единственный экипаж, на котором можно ездить, это наши телеги. Мне как нарочно на этой неделе приходилось выезжать раза три; испытывая это мучение, право, думаешь, что живешь за тысячу лет; этак не только при царе Ал<ексее> Мих<айловиче>, но еще при гуннах, аланах, аварах ездили и можно было ездить, а со времен Атиллы2 Россия ни на шаг не подвинулась в этом отношении. Ну чего тут ждать, какого развития, когда из 700 русских городов по крайней мере 600 месяца три лишены всяких путей внутреннего и внешнего сообщения, тонут в грязи, когда с наступлением сумерек никто и выйти из дому не смеет! -- Вы, вероятно, теперь уже знаете о ходе переговоров; а мы, хотя и живем в Бессарабии, до которой это дело несколько касается, не скоро получим о них известия. -- Вы решительно в сильном ходу, милый отесинька; нет No "Петерб<ургских> ведомостей", в котором бы не было упомянуто Ваше имя, или в объявлениях от книгопродавцев, гаи в фельетоне. Во 2 книжке "От<ечественных> зап<исок>" (я читал в газетах ее объявление) в смеси есть возвещение о Вашей книге. Критики, вероятно, появятся в марте. Очень мне досадно, что не скоро их прочту. Благодарю Вас за сообщение строк "Русского вестника" о Вашей книге3; приятно было мне прочесть их, но понимаю, какою строкою были Вы задеты за живое4. Книга Ваша еще до меня не дошла; я даже не знаю, получил ли ее Толстой; если получил, так читает и ждет оказии для пересылки. С последнего моего письма к вам из Одессы (которая всего отсюда 105 верст) ни слуху, ни духу; Сушков не возвращался, и что с ним творится, неизвестно. Эта неизвестность связывает меня по рукам и ногам в распоряжениях по дружине; я бы изменил и уничтожил многие заведенные им порядки, если б знал, что он оставляет дружину. Так же о том, что хотят делать с нами, та же неизвестность. Я во всяком случае дожидаться распущения ополчения и обратного похода не стану, или выйду в отставку, если выпустят, или подам рапорт о болезни, но чтоб решить все это, жду возвращения Сушкова или какого-либо извещения из Одессы. А Толстой по почте ничего не напишет. -- Мне очень хочется прочесть самому Вашу книгу в печати. У Вас в запасе имеются еще записки о Шишкове5 и начатые воспоминания о Гоголе. Вы пишете, что Ваша фотография удалась. Я не знал, что Вы наконец позволили снять с себя фотографический портрет, и очень рад этому. Еали б я не предполагал в скором времени вернуться (хотя и не могу определить срока), то я бы попросил Вас прислать мне один экземпляр. Надеюсь, с следующей почтой получить известие, что простуда Ваша, милый отесинька, не имела последствий. -- Что Олинькино здоровье? Посещает ли ее Овер? -- Из того, что Над<инька> с Верой отправились по железной дороге в П<етер>бург, замечаю, что здоровье Веры несколько укрепилось; впрочем, по моему мнению, мелкая дрожь вагона сильно утомляет. Вы не пишете, как показался Надиньке Петербург и приятно ли ей там было. -- Вот что значит диктовка!6 На глазах моих сестры все стали писать отлично -- правильно! -- Скажите мне, пожалуйста, как поняли вы графа Л<ьва> Толстого?7 Он меня очень интересует, и мне бы хотелось с ним познакомиться8. -- Приказания Вашего об осторожности в речах и письмах послушаюсь, милый отесинька, хотя и очень мудрено положить границы между неосторожным и осторожным. -- Бендеры, конечно, место нездоровое, но Измаил, Килия и вообще вся сторона по устьям Дуная, весь этот угол, называемый Буджак, в тысячу раз хуже. Климат однако ж оказывает вредное свое действие только на прибылых, преимущественно на пришедших с севера. Лишенные кислой пищи, они неохотно употребляют пряности, которые изобильно пожирает здешний житель (несмотря на все благоухание, весь юг воняет чесноком). Самое вредное время года здесь в Бендерах -- это время разлива Днепра, а он изволит разливаться два раза: в марте (хотя уже давно льда нет) и в июле или августе. Разливаясь, он затопляет камыши, плавни, и испарения, вызываемые весенним и летним солнцем, гибельны для чахоточных; нехорошо и тогда, когда цветет камыш. Обо мне не беспокойтесь. Я почти не выхожу и не подвергаюсь действию воздуха; вообще, слава Богу, совершенно здоров, кроме того что иногда жестоко мучаюсь геморроем. Последнее -- от сидячей жизни и усиленных занятий; я теперь на другом стуле и не сижу, как на деревянном. --