Прощайте, милый отесинька и милая маменька, будьте ради бога здоровы, цалую ручки ваши и обнимаю Конст<антина> и всех сестер. Авось-либо в следующий раз сообщу вам что-нибудь положительного о себе. Странное положение нашей дружины не может же долго продлиться. Прощайте, будьте здоровы.
И. А.
А вы ни слова не пишете о Трутовских.
221
1856 г<ода> февр<аля> 22. Бендеры.
По получении этого письма, милый отесинька и милая маменька, приостановитесь писать ко мне, потому что письма ваши уже, может быть, не застанут меня в Бендерах. Все это покуда мое предположение, и если оно не состоится, то, разумеется, тотчас вас уведомлю. Наши три дружины, стоящие в Бендерах, как я уже писал вам, не присоединяются к армейским полкам, а составят особый полк, командиром которого будет гр<аф> Гурьев, начальник Верейской или 109 дружины. Гр<аф> Гурьев еще в Одессе, ждет формального приказа, но на днях будет непременно. Как только он приедет, я сейчас попрошу уволить меня от должности казначея по болезни, и он, как полковой командир, может назначить казначея из офицеров другой дружины (у нас некого); затем я упрошу графа дать мне командировку в Москву, а в Москве уже можно будет и окончательно собою распорядиться. Надеюсь, что Гурьев мне не откажет. Должность сдавать мне не долго, но досадно, что тут примешалась история С<ушкова>, которому велено сдать дружину майору 109 дружины Померанцеву, но приказа еще нет, и дело тянется. -- Вот и масленица! Покуда она проходит в Бендерах очень скромно. Наши офицеры б<ольшею> частью больны, да и разные междоусобия расстроили прежнее согласие. -- Впрочем у меня каждый день в час блины; никто не зван, но всякий оповещен, поэтому кто только может, приходит. А знаете ли, почем здесь гречневая мука, разумеется, лучшая, называемая манная? Шесть руб<лей> серебром пуд! -- В Москве переход от масленицы к посту очень ярок и поразителен. Здесь же в Бендерах всего одна церковь, которая, разумеется, бывает битком набита, потому что сходится народонаселение подгородных слобод. -- Вчера получил я ваше письмо от 9-го февраля. Очень рад, что подписка снята1: этим, конечно, первый воспользуется Константин и за ним Хомяков, с прочих хоть бы и не снимать, даже покойнее за подпиской, есть извинение, предлог2. Все же, я думаю, журнал не успеет выйти к положенному сроку3. -- Я сам не ожидаю большого успеха для "Русской беседы"4, но не по недостатку редактора, а по другим причинам. Условия, благоприятствовавшие успеху последнего "Моск<овского> сборника", миновались: года полтора тому назад, кто бы ни был редактор, "Беседа" имела бы успех огромный5. -- Это журнал слишком исключительный, слишком серьезный, доступный пониманию очень небольшой части публики и не представляющий, как прочие журналы, большой выставки товаров по всякому вкусу. -- Вообще для успеха нужно, чтоб журнал был криклив и задорен, с перцем, или чтоб действительно похож был на целый книжный магазин. Поэтому и "Русский вестник", хотя бы в нем и были дельные статьи, никого не удовлетворяет (я, впрочем, не видал ни одной книжки). Впрочем, что называть успехом. Матерьяльного успеха не будет, но будет успех в том смысле, что приобретет и "Беседа" человек 10, 20-ть новых последователей, воспитает некоторых в новом направлении. В этом смысле и "Сборник" Панова6, которого не разошлось и 300 экземпляров, имел успех, подействовал на некоторых. А впрочем, заранее ничего верного сказать нельзя. Ввернется какое-нибудь обстоятельство и обманет все предположения. -- Повторяю вам, что войско желает мира. -- Сюда пришел один батальон житомирского полка, 6 месяцев защищавший 5 бастион и 6 раз отбивший натиск в последний день осады. Нет ни одного офицера, у которого бы не было пяти, шести ран, сабли за храбрость и креста. Старший из них, теперь батальонный командир, получил 8 ран, про которые на вопрос мой отозвался: "Ничего, позаживало!" (он южнорусского происхождения). Все это "герои Севастополя" и точно герои, но которым нет никакого дела до цели и значения войны. -- Да, меня самого беспокоит доклад Плетнева7. Вот если бы Вашу книгу велели бы купить во все учебные заведения и уездные училища, что бы и следовало сделать, это было бы и справедливо и для книгопродавца хорошо. -- Итак, может быть, что на 3 неделе поста я выеду из Одессы, куда непременно должен съездить, разделавшись с Бендерами. Поеду я не шибко как по случаю сквернейших дорог, так и потому, что остановлюсь дня на два в Полтаве, в Харькове, заеду к Трутовским, Елагиным8, пробуду несколько времени в Серпухове. Неизвестен мне ваш дом, и потому не знаю, есть ли в нем какой-нибудь отдельный уголок для меня или, лучше сказать, для моих занятий, потому что по приезде примусь за работу Географ<ического> общества9. Нет ли какой-нибудь комнатки во флигеле? Я впрочем буду писать вам до самого отъезда. -- Прощайте, милая маменька и милый отесинька, желаю вам в здоровье и спокойствии встретить Великий пост. -- Цалую ручки ваши, обнимаю Константина и всех сестер.
И. А.
222
18 56 г<ода> февраля 29-го. Бендеры.
Завтра день Вашего рожденья, милая маменька. Цалую ручки Ваши, поздравляю Вас, поздравляю милого отесиньку и всех нас. Как нарочно, третьего дня получил я и приписку Вашу, милая маменька, при письме отесиньки от 16 февраля. -- Ваше желание, чтоб я оставил дружину, близко к исполнению, милая маменька, но времени еще все означить не могу. Только вчера вечером разделались с Сушк<овым>, т.е. он окончил сдачу дружины майору Померанцеву (из дружины 109) и уехал. Майор человек новый, еще порядком не принялся за дело, не устроился с квартирой и т.д., так что поневоле, до времени все должен взять на свои руки. На днях это все должно уладиться, и тогда стану я улаживать свой отъезд. Подать просьбу об отставке и ожидать ее разрешения, а между тем, в ожидании отставки (которая выйдет не скоро) продолжать заниматься и накапливать отчетность при сдаче должности просто невозможно, а потому я хлопочу о командировке в Москву, так как с 1-го марта прекращается срок отпусков. -- Но, оставив ополчение, я не располагаю покуда вступать вновь на службу: я очень устал и желал бы попить eau de Vichy {Воду из Виши (фр.). }. Я не умею служить так, чтоб у меня от службы оставалось свободное время, чтоб служба не поглотила меня всего, а так как теперь самые занятия служебные противны моим наклонностям, то это нравственное насилие сильно меня утомляет. Я просто изнашиваюсь на службе и силы мои не те, какие были 15 лет тому назад. -- Теперь я займусь отчетом Геогр<афическому> обществу. Окончив его и отдохнув несколько, меня, может быть, снова куда-нибудь дернет, но вряд ли я поступлю на службу в Морское м<инистерст>во1. Занятия, доступные не морякам в морском ведомстве, это по комиссариатской части. В таком случае лучше служить казначеем и квартирмистром в дружине, где занятия те же, с тою разницею, что тут я в непосредственных сношениях с людьми так называемого низшего звания, их защитник, полезен им и вознаграждаюсь за это их искреннею благодарностью и любовью. -- Впрочем все это предоставляю времени. -- Как ни тяжка была для меня служба, но я нисколько не раскаиваюсь в том, что поступил в ополчение, познакомился с этой стороной администрации и много вынес для себя пользы. Одно уже то, что приходится целый год жить в обществе людей не только не симпатичных, но скорее антипатичных и дисгармонирующих со мной во всех отношениях, много воспитывает человека: поневоле отыскиваешь в каждом из них какую-нибудь человеческую, добрую сторону, чтобы выйти из этого состояния диссонанса.-- В "Петерб<ургских> ведомостях" прочел я наконец краткий разбор Вашей книги, милый отесинька; несмотря на расточаемые похвалы, разбор отзывается досадою на восторженные и большею частью нелепые приветы Вашей книге, например, новые идеалы, новая школа и т.п. Из этого же разбора видно, что Куролесов во многих местах называется Куроедов, мать Багрова то Софьей Николаевной, то Марьей Никол<аевной>, Прасковья Ивановна -- Надеждой Ивановной2. Рецензент прямо говорит: "Мать автора, М<ария> Николаевна"3 и превозносит ее. Он прибавляет, что все внимание читающего русского мира поглощено Вашею книгой. Прочих отзывов я не читал. Не знаю, говорил ли кто из них о высоком достоинстве правды, о теплоте беспристрастия Ваших рассказов, милый отесинька. Много можно было бы сказать про Вашу книгу, и Вы лучше всех сами судить ее можете. Право, Вы бы хорошо сделали, если б в виде письма к кому-нибудь, хоть к Тур<геневу> написали свое собственное мнение и о толках, порожденных Вашею книгою, и о самой книге, и тем положили бы конец возгласам a la Григорьев4. Все крикливое, шумливое, заносчивое, всякая выходка становится неуместною, неприличною, жалкою перед высокой воздержностью тона Вашей книги, пред зрелостью суда, пред спокойствием изложения. -- А книги Вашей в печати я все же не видал. Толстого услали с поручением в Николаев, и ответа я от него до сих пор не добился. Прощайте, милая маменька и милый отесинька, дай Бог вам здоровья и здоровья; Вы, разумеется, будете говеть на 1 неделе5, милая маменька, и в субботу будете причащаться. Заранее Вас поздравляю. -- Хлопот очень много, нынче же 1-ое число, и я спешу кончить. Цалую ручки ваши, обнимаю Константина и сестер.