Я уже вам писал на этой неделе; с тех пор не произошло у нас ничего нового. Князь приехал, но квартира, ему отведенная, оказалась неудобною; он нынче переезжает с канцелярией в новую, и таким образом правильные занятия комиссии еще не установились.
Отчего нет статьи Конст<антина> в 3 томе "Р<усской> беседы". Катков довольно ловко объявил о прекращении нашего участия в "Р<усском> вестнике"1, но его выходка против Тургенева очень нехороша2. Это просто следственный процесс, в котором он приглашает публику быть судьей. Как-то поступит Тургенев?3 -- Сочувствие к "Р<усскому> вестнику" в провинциях растет все сильнее и сильнее и ослабляет влияние П<етер>бургских журналов. Это делает честь публике. Надо сознаться, что журнал улучшался с каждой книжкой и привлек к себе публику не дрянными повестями и рассказами, не задаром критики, а больше всего тем, что отозвался на все живые современные вопросы4 именно статьями: об Англии, о Пруссии, о крепостном состоянии, о судопроизводстве, "Губернскими очерками" Щедрина. Все эти статьи имеют большой успех, которому, говоря по совести, нельзя не радоваться, хотя бы и хотелось, чтоб он принадлежал нам, а не им. Бедная "Беседа" имеет в Харькове только 4 подписчика, да и то -- университет, архиерей, Квитка (по знакомству со мной, теперь же он и за границу уехал) и еще кто-то. "Русский же вестник" чуть ли не во всех домах, а с будущего года заменит петербургские, на которые перестают подписываться. -- Я еще не имею сведений о числе подписчиков на "Р<усскую> беседу" на будущий год; в нынешнем году она издавалась в чистейший убыток5, и, несмотря на дельность книжек, я уверен, что число подписчиков убавится. Это очень понятно. Это не журнал, а 4 сборника, очень слабо удовлетворяющие современным требованиям, и именно теперь, когда после потрясения войны, при новой правительственной эпохе, все в России в брожении, все жаждет разрешения поднятых вопросов, не отвлеченных, но жизненных, животрепещущих6. Это требование общества не удовлетворяется "Феклушей", которая может еще занять место в одной из 24 книжек журнала, но не в одной из 4-х! Или статьями Максимовича, отвлеченными статьями Гилярова, тяжеловеснейшими произведениями Бессонова7. Только и читают статьи Черкасского да о железных дорогах8. Мы в таком положении, что высказывать вполне своих мнений не можем, а, не высказывая их вполне, подаем повод к недоразумению, чему способствует и недобросовестность прочих журналов, являемся каким-то тормозом, консерваторской партией, когда все стремится вперед. -- Пусть издается "Р<усская> беседа"; издание другого, ежемесячного журнала решительно для нас невозможно, даже уж потому, что нет молодых, горячих последователей, годных в работники и в чернорабочие. К тому ж, нет сомнения, и г<осподин> цензор фон Крузе гораздо снисходительнее к "Р<усскому> вестнику", чем к "Р<усской> беседе". --
Прощайте, милая моя маменька и милый отесинька. Еще ничего не могу сказать вам, когда вас увижу. Дай Бог, чтоб вы были крепки и бодры и здоровы. Цалую ручки ваши и обнимаю всех сестер и Константина. С каким нетерпением жду ваших писем.
И. А.
Так ли я обозначил адрес? Удивляюсь, что вы моих писем не получаете: я пишу так аккуратно.
245
Дек < абря > 6-го 1856 г<ода>. Харьков.
Вскоре по отправлении последнего моего письма к вам, милый отесинька и милая маменька, получил я ваше письмо от 23 ноября. Ну, слава Богу. Оно меня много успокоило насчет здоровья Олиньки и всех вас. Почта опаздывает, а следовало бы мне получить уже новое письмо от вас. Дай Бог, чтоб известия были все так же утешительны. Из вашего письма от 23 ноября видно, что это второе письмо ваше, адресованное в Харьков. Так и должно быть и по смыслу, и по расчету чисел. Но этого второго письма я не получил, справлялся на почте - не оказалось. Это правда, что в здешней почтовой конторе большой беспорядок, но, может быть, и из Москвы оно отправлено не было. Как это досадно! Завтра отправлюсь на почту искать нового вашего письма. -- Вот мы дотянулись и до декабря! Здесь до сих пор нет снегу, и погода очень приятная, зато дороги убийственны. -- Теперь собственно я сильно занят по комиссии, не отчетом, нет (об нем пока нет и помину!), а следствием, еще прежде мне порученным, именно допросом разных господ, выписанных сюда из Одессы. Надеюсь, однако, что вся эта история (о сене)1 кончится недели через две. Тик как за тем у меня не имеется в виду поручения неоконченного и нет определенных занятий, к отчету же еще не приступали, да и не приступят здесь (кн<язь> В<асильчиков> предполагает вообще писать его в Москве), то я думаю, что к праздникам приеду в Москву. -- Вы спрашиваете, не нужны ли мне деньги? Я уже писал, кажется, вам в последнем письме об этом. Они нужны уже потому, что я занял здесь деньги у Демонси. -- В Николаеве у нас был, по крайней мере, стол общей складчиной, а здесь и этого нет, приходится обедать в гостиницах. Вообще после войны все страшно вздорожало, и на все товары поднялись цены. Не знаю, как быть с своей коляской. Если возвращаться в ней но санной дороге, то, разумеется, можно будет ехать не иначе, как в 5 лошадей, да нужно еще починить рессору, за что просят 12 рублей серебром. Если продать ее, то дадут самую ничтожную цену. Ставить ее на полозья дорого. Впрочем, теперь еще нет санной дороги (не знаю, как там, за Орлом), да и Бог весть, когда она уставится. Прочел я кое-какие статьи в "Р<усской> беседе". Надобно отдать справедливость, что и 3 том очень дельный, исключая разве "Феклуши" и описания Крыма, вялого, бесцветного и неверного2. -- Письма Максимовича, независимо от достоинства их филологического, о котором я не сужу и пусть судит Константин, так живы3, что их может прочесть с интересом и не филолог. Статья Аполлона Григорьева, хотя и написана увесистым языком, однако очень занимательна по вопросу4, которому она посвящена, вопросу вполне современному и близкому каждому из нас. Он его слабо решает, вообще не обнимает вопроса во всей его полноте, но чрезвычайно важно, что вносится такой нравственный критериум в эстетику5. -- Итак, Мамонов едет за границу. Очень рад за него, да соберется ли? -- Кокорев точно человек очень замечательный и как будто русский. Говорю "как будто". Истинный русский человек ненавидит всякие ходули, всякое театральничанье. Это даже сказывается не только в простом народе, но во всех нас, в массе общества. На юбилеях, выборах и всяких официальных или публичных торжествах, устроенных по заранее составленной программе, нам или смешно, или скучно, все кажется, будто играешь комедию, и большей частью смешно. Так кокоревская встреча моряков с земным поклоном головы в горлатной шапке6 умилила только Погодина, а всем прочим была или досадна, или смешна7. -- Но ум, энергия, богатство делают его силой, которая способна многое двинуть и -- двинет, я думаю. А знаете, мне сдается, что, несмотря на все свои шубы, шапки, иллюминационные избы и фейерверочных мужиков, он очень мало сочувствует нам и "Р<усской> беседе". Впрочем, я его не только не знаю лично, но никогда и не видал, только портреты его видел. Вы пишете, что Константин завален работами по трем типографиям, да что же он печатает: Ваше ли только или и свое? Его статьи нет в "Р<усской> беседе". -- Как я рад, что Вы пишете "Дедушкины рассказы" и сказку Пелагеи8. Я уверен, что это будет превосходная вещь, которой сужден огромный успех. -- Я думаю, что когда Тургенев и Некрасов воротятся из-за границы9, то они выдерут Панаева за уши и поставят "Современник" в прежние отношения к "Беседе" да и к Вам10. Здесь разнесся слух, что контракт с Перейрой и комп<анией> об устройстве железных дорог не состоялся. Как ни желаю я железных дорог, но условия контракта, сколько мне известно, были невыгодны для России11: самый главный путь на юг, который нам нужнее теперь насущного хлеба, должен был устроиться не ближе как лет через 7, тогда как к Варшавской дороге должны были приступить немедленно!12 Замечательно, что нет ни одного англичанина в этой компании, а для нас участие английских капиталов потому уже было бы выгодно, что нет у нас другого средства сдерживать ее в приличных отношениях к России, хоть в первые года. -- Прощайте, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ручки ваши и обнимаю Константина и сестер. Довольны ли вашей квартирой? Обнимаю Олиньку: дай Бог получить об ней добрую весть. Прощайте.
И. А.
Сейчас получил ваше письмо от 28 ноября: вести добрые.