И не тоскуйте об этом. Пусть их! Мы по крайней мере, этою надеждою я себя утешаю, никогда не дойдем до такой степени хлесткости, ловкости, до этой пошлой "смазливости" речи (в смысле "смазливых физиономий"), которая составляет удел здешней журналистики. Вчера мы вместе с одним русским читали выписки и переводы из русских газет, помещенные в "Le Nord" и в некоторых других журналах. Так и видно людей, более или менее добросовестно вдумывающихся в предмет своего изложения, более или менее взвешивающих слово, без дерзкой самоуверенности, хотя и не без твердости в убеждениях; но надо признаться, что эта ваша русская рассудительная речь является совершенно бессильною, даже комическою пред щеголеватым нахальством здешней газетной речи. Вы все, какие б вы там ни были в России, все, без исключения, слишком честны, чтоб с успехом состязаться с поляками и европейскими публицистами. Вы все стараетесь убедить иностранцев, разъяснить, растолковать им, вы все обольщаетесь честною мечтою, что, если вы представите должные резоны и доводы, противник ваш непременно согласится, отступит от своего мнения... Какою наивностью кажется это отсюда! Конечно, в Петербурге развелся было настоящий фабричный люд литературы, с ремесленною бойкостью речи, но они бойки только тогда, когда дело идет об анонимном письме, прочитанном на лекции г-на Юркевича, об увеселениях у Излера и т.п.
Когда же выступают вперед серьезные исторические вопросы, они большею частью молчат, не потому чтобы не могли говорить (к несчастию, эта отговорка имеет наружную основательность, и чтоб уничтожить ее, следовало бы устроить так, чтоб этого "не могли" вовсе для них не существовало), не потому чтоб не хотели говорить, а потому, что им точно нечего сказать: не имея твердой почвы под ногами, они должны ограничиться какою-то канатною пляской. Это понятно: суровая действительность, выдвигая вперед народ, оттесняет на задний план ту публику, которою обзавелся преимущественно Петербург как продуктом настоящей "старой" цивилизации... Но и этим борзописцам пришлось бы отступить пред бесстыдством французской прессы. Мой приятель русский доказывал, однако, необходимость для России обеспечить себя органом нарочитым, кроме газеты "Le Nord", не пользующейся большим кредитом, органом, который бы вразумлял Европу на счет России. Статьи об России в прочих французских журналах не принимаются: почти все закуплены Польским национальным комитетом в пользу польского дела. Это я знаю положительно; один из редакторов прямо объявил на предложение помещать у него статьи из России, что ему платит Польский комитет вдвое больше... Тем не менее я считаю, что из учреждения особого органа не вышло бы никакого толку. Тягаться в наглости, соперничать в клевете и лжи мы бы не сумели и всегда оставались бы позади: словами правды не победить ложь там, где вовсе и нет искания истины. Вразумить Европу мог бы только голос русского народа, если б он по какому-нибудь случаю раздался так громко, что не было бы ни малейшего сомнения в его подлинности.
Для нас, русских, довольно и адресов; мы знаем, как много тут сердечной правды, несмотря иногда на неуклюжую официальность слова; но действие адресов на европейскую публику было только мгновенно. Адрес старообрядцев произвел более сильное впечатление, и тот N "Норда", где он был помещен, был раскуплен в значительном, по крайней мере, в значительнейшем против прежних NN, количестве экземпляров, но Польский комитет -- аристократический или демократический, не умею вам сказать, -- тот, что заседает и действует Faubourg St. Honore rue du Colisee, N 30, дал и этому адресу свое истолкование -- и впечатление исчезло. Впрочем о сочувствии польскому делу "раскольников", des sectaires (а французов уверили, что в России il n'y a que des sectaires), теперь уже не твердят ни поляки, ни русские эмигранты.
Итак, если вы хотите вразумить Европу, так изыщите другой способ, кроме газет и адресов: или военного победой, или же, что было бы еще действительнее, доказательствами несомненного присутствия в России настоящей народной Руси.
Это приводит меня к началу моего письма. Вы не можете себе и представить, какое странное понятие имеют в Европе о нашей силе, нашем могуществе. То есть, сказать прямо, они там, в Европе, считают нас не только не могущественными, но совершенно бессильными. Если вы бывали в Париже во время Людовика-Филиппа, вы помните, что тогда, наоборот, городили о нашей силе такую галиматью, что русский, хотя и был польщен столь лестною репутацией, однако сам про себя говорил: слава Богу, что они не все знают! Даже и в карикатурных журналах Россия являлась всегда таким могучим богатырем, который держал пушку с лафетом в руке, как револьвер. Репутацию эту мы совсем потеряли, и как ни обидно это для нашего самолюбия, а приходится сознаться, что реноме у нас прескверное. Прежде нас ненавидели и боялись. Теперь нас ненавидят и презирают. Это презрение послужит нам в пользу, в этом нет сомнения, и я, признаюсь, предпочитаю это презрение к нам Европы тому ложному страху, который для наших патриотов был "слаще мирра и вина". Это презрение заставит нас, я уверен, опереться на чувство собственного достоинства и оградит нас от излишнего благодушия в отношении к Западу; оно не даст нам забываться в самообольщении насчет своей силы, как это было в то время, когда нас ни с того ни с сего все боялись. Но на чем же основывается это презрение, спросите вы? Лучше спросите: на чем основывалось прежнее уважение? То обаяние военной силы, которое так долго тяготело над Европой, исчезло после Восточной войны, и затем, в глазах Европы, никаких поводов к уважению и не оставалось. Россия, вдвинутая всею могучею пятерицею Петра I в семью европейских держав, отрекомендовывалась им тем, что всякая война оканчивалась для нее каким-либо новым успехом и даже приобретением. Так было до самой Восточной войны. Мы в России думаем, что неуспех этой войны был для нас благодетелен, ускорил освобождение крестьян и надоумил нас насчет источника нашей истинной силы. Но этого еще не понимают на Западе. Западу вообще трудно уразуметь внутреннюю сущность русской духовной силы, но он к тому же еще и не видит результатов того нашего движения, которое, по его мнению, есть хаотическое разложение, а по-нашему -- возрождение и воссозидание. Да и один ли Запад не разумеет нашей духовной народной силы?! Нам надобно только не останавливаться на полпути и твердо помнить, что прежними элементами могущества нам нельзя уже будет ни пробавиться самим, ни состязаться с Европой. Россия, со времени Петра, imposee a l'Europe, насильно ей навязанная, так сказать, представлялась ей государственною машиною, не больше. О народе и народности не было и речи до такой степени, что, как я вам писал, Александр Дюма мог считать себя русским литератором потому, что писал по-французски. Теперь, после Парижского мира, после освобождения крестьян, и проч. и проч., французы вообразили, что машина дала трещину, -- ну и действительно, треснувшая машина на что годна? Европейцы только того не знают, что в России есть Русь, и потому Россия не машина, а живое, цельное народное тело, не механизм, который может лопаться, а могучий организм, который только теперь, благодаря именно тому, что им мерещится трещиной, начинает совершать свои отправления и наделяет государство такой новой духовной силой, пред которой ничтожна сила прежнего глянцевитого механизма. Но так как этого не понимают в Европе, то она и трактует Россию как треснувшую машину!!! В самом деле русского народа здесь не слыхать, -- о нашем храбром войске даже в русской, единственной вольной русской газете ("Колоколе") преусердно печатаются самые злые небылицы: на ноты, даже на дерзкие ноты иностранных держав отвечают из России очень и очень благодушно, представляют резоны, стараются убедить, стараются оправдываться в клеветах, сочиняемых "Краковским Часом" и повторяемых теми, кто сам им не верит... Скажите, как же не сделать изо всего этого заключения о нашей слабости? Попробуйте забраться в голову к Наполеону III (что, по известному выражению Шмидтова русско-немецкого словаря, "для россиян немножко мудрено"), попробуйте сообразить, как должно ему представляться наше Варшавское управление? Ему, который так хладнокровно совершил переворот 2 декабря и столько тысяч перевез в Кайенну (что, мимоходом сказать, было нисколько не гуманнее знаменитого рекрутского набора)?
Как, думаете, поступил бы Наполеон, если б был в Варшаве? Мы с вами можем еще понять психологические причины такого странного явления, какое представляет теперь Варшава, но Наполеону, и даже англичанину, и даже соседу нашему пруссаку, все это кажется чем-то совершенно иным, оправдывающим всякое вмешательство и разрешающим даже Джон-Росселевский дипломатический язык!..
Сообразите все это, и вы тогда поймете, каким образом западные державы решились на такой шаг, как последние ноты, -- решились, я в том убежден, даже без заранее принятого решения, -- вынудить Россию к войне: думают, что до войны не дойдет, что Россия непременно уступит...
Наше единственное средство восстановить к себе уважение в Европе -- не уступать и не уступать и выдвигать вперед безделицу, забытую Западом, -- наш русский народ, действовать во имя русской народности. Я уверен, что один облик русского народа, хотя бы и не совсем прилизанного, приглаженного и причесанного, появившийся на горизонте, смутил бы Европу больше, чем целый миллион штуцеров, против которых они выставят, пожалуй, штуцера и не хуже, если не получше наших...
Мы казнимся теперь за свои грехи, но, к счастию, мы их сознаем и способны исправиться. Отрадно читать в вашей газете возбужденное сочувствие России к Белоруссии, но, право, трудно винить Европу в том, что она продолжает считать Белоруссию и Украину не русскою, а польскою землею! Кажется, ведь это простой этнографический факт, тут не должно бы и быть сомнений? Но если мы сами сомневались, да еще так долго, в этом факте?.. Теперь готовится к печати переписка императора Александра I с князем Черторижским как самый сильный довод в пользу польских притязаний. Можно ли будет подвергнуть эту книгу у нас беспристрастному разбору? Это было бы полезно для них... ну да и для нас поучительно...
Впервые опубликовано: День. 1863. N 12, 16, 19, 26. 23 марта, 20 апреля, 11 мая, 29 июня, под псевдонимом Касьянов.