-- Да что тут толковать, -- сказал я. -- Россия в опасности, и спасти ее могут только народные силы, именно те, которые вы презираете, к которым вы так нечестиво относитесь...
-- России грозит опасность, это правда, но я держусь такого мнения, скажу вам откровенно, что лучше согласиться на конгресс или даже на требуемые уступки, лучше перенести оскорбления, чем подвергнуть разорению Петербург, или вызвать к жизни, привести в действие русские народные силы и дать торжество началам русской народности. Наша победа над Западом, право, была бы для нас хуже поражения, если бы мы ее должны были купить такою ценою!.. Лучше уступить Западу, чем мужицко-русской стихии, или созывать какой-нибудь земский собор. Fi, quelle horreur... Но этого никогда и не будет, -- обойдемся-с без того и без другого... Прощайте, мне пора в театр...
Он ушел. Признаюсь, я долго-долго не мог опомниться от его слов. Неужели, скажите ради Бога, все там у вас так думают? Или, по крайней мере, многие так же думают? Хорошо еще, что этот человек не занимает важного государственного поста, а ведь со временем может быть и займет. Он молод, красив, элегантен, с именем, у него есть определенные мысли, -- des idees arretees редкость в Петербурге... Я смеялся над русскими, проживающими за границей, но что они все -- в сравнении с этим русским, проживающим в Петербурге? Я уже мысленно обращался к ним с извинением, они становились мне милее и любезнее, мне хотелось отдохнуть в их обществе от этого молодого тайного советника... Я понимал Герцена и даже Бакунина!
И потом невольно, задумавшись, перенесся я воображением от этого изящного петербургского господина, далеко-далеко, к родным необозримым полям, нашим черноземным равнинам: потянулись предо мною еловые леса, показалась околица, избы; субботний вечер, крестьяне, наработавшись целых шесть дней, отдыхают, сидя на завалинах. Был сход у них месяца три тому назад. Начальство требует от них чего-то им непонятного, грозит экзекуцией. Решились послать от мира ходока в Питер с просьбой... Пойдет он в Петербург, нечеса, бородатый, степной лапотник-мужик, с приговором мира за пазухой, крепко помолившись Спасу, -- пойдет, и приведет судьба его, серого, к щеголеватому тайному советнику из "молодых". Ж.***...и станут они друг перед другом... Что это? Одного ли это народа люди? Сжалось сердце у мужика, не втолковать ему своей нужды его превосходительству... Мужика высекли и воротили... Но вот скачет становой... Деревня встрепенулась, сбегаются старый и малый... Зовут священника... Манифест... Война... Рекрутский набор... Польша и семь королей идут на государя, хотят воевать Россию... Нужны люди, нужна помощь. Худо приходится русской земле. "Коли худо, так толковать нечего, -- говорят старики, -- всех молодых отдадим царю на службу, а коли нужно будет, так и сами станем головами за матушку Святорусь-землю"... -- "Толковать нечего, -- говорит мир, -- так тому и быть"... -- "Эх, кабы только правду молвить можно было, кабы не глох мужик безответно тут от начальства, совсем бы легким сердцем пошли", -- шепчет дядя Антип. -- "Ну, дядя Антип, что делать, авось Бог смилуется, а теперь-то, вот поди ты: семь королей да Литва!.. Ах они, нехристи!..".
И идут мужики, молятся, подвизаются, рекой льется кровь русского народа, и фимиам священнодействия русского народного духа доносится до Санкт-Петербурга, -- и чихает от него и морщится тайный советник Ж***. "Sacristie, -- восклицает он, -- опять мужичьем запахло... Arriere, coquins, назад, негодяи!.. Господин Клагенфурт фон Фуртклаген, посмотрите, чтоб мужики не очень-то восторгались, да от времени задавайте им острастку, чтоб не забывались, morbleu!..".
Скажите, ведь господин Ж*** единственный в своем роде? Ведь других подобных ему экземпляров не водится? Ведь Ж*** не имеет никакой власти, ровнехонько никакой, и иметь ее никогда не будет? Не правда ли? Скажите же, что правда!..
P.S. Говорят, что к числу адресов Весьегонска, Боровска, Ельца, Данкова скоро присоединится адрес от русского города Дрездена, начинающийся так: "граждане города Дрездена" и оканчивающийся словами: "ляжем костьми ту" и проч. В самом деле рассказывают, будто русские дрезденцы или дрезденские русские тоже послали от себя в Петербург какой-то адрес, свидетельствующий об их неудержимом влечении к России?.. Вот он, патриотизм-то!
5. Из Парижа
"Саможиси!" -- вот что приходится теперь слышать нередко на улицах и перекрестках, в кофейных и ресторанах; "Саможиси", -- говорят с необыкновенным самодовольством французы, будто озаренные новым светом географических познаний. "Ah bah! nous jetons vingt mille hommes dans la Samogitie, -- мы кинем тысяч двадцать людей в Самогитию, прибавим тысяч тридцать шведов и делу конец," -- повторял нынче в моем присутствии куафер, проводя английский пробор на затылке какого-то француза, важного чиновника, с розеткой (признак ордена) в петлице и также с физиономией куафера... "Саможиси" -- это слово придает теперь много шику политическим разговорам, является необходимой приправой всяких французских рассуждений о "польском вопросе". В самом деле, французы верят, что стоит только пробраться в Самогитскую часть Ковенской губернии, доходящую почти вплоть до моря и отделяемую от него только небольшой полоской Курляндской земли, -- и они порешат с польским вопросом по своему усмотрению. Но они пренаивно убеждены, что дело даже и не дойдет до такой чрезвычайной меры, что Россия уступит, непременно уступит пред тройною волею могущественнейших западных держав Европы, пред общественным мнением Европы, -- понимаете ли вы? -- Европы, l'Europe..."Да нет, не уступит", -- говорите вы... "Mais si l'Europe l'exige? Если Европа потребует?" -- "И Европе не уступить"... -- "Et la Samogitie?". "Да что Саможиси, знаете вы разве, что такое Саможиси?..". -- "Monsieur, quand l'Europe entiere... Когда вся Европа...". -- "Да нам не в первый раз тягаться с Европой; ну сообразите: во-первых...". -- "Mais, monsieur, la Samogitie?!!". Что тут прикажете делать! Всякие доводы тут бесполезны. Так затвердил он из газет, вместе с другими фразами о Польше: "героическая нация", "нация-мученица, nation-martyre", "русское варварство", "московитский деспотизм" -- так надолбили ему журналы и утренние, и вечерние, за чашкой кофе в начале дня, за чашкой кофе после обеда, в антракте между двух пьес в театре, -- и, кажется, никакой бомбой не высадишь теперь из француза этих так называемых глубоких его убеждений!).
Надобно жить во Франции, чтобы получить ненависть к журнальной прессе, к той цивилизации, которая есть ее порождение. Масса французов избавлена от необходимости сама думать, исследовать и мыслить; за пять су на всех лотках, на каждом шагу, во всяких лавчонках, вместе с порцией дешевого мяса, покупает она дешевый готовый ум и знание, и человечество пошлеет до невыразимости! У каждого француза есть наготове целый короб выхваченных из газет изречений по части негодований, по части сочувствий, по части стратегической прозорливости, по части политического глубокомыслия! Я уже давно ищу и все не могу сыскать здесь человека, у которого был бы ум свой, не журнальный. Только что вы коснетесь клапана умственной машины француза, она придет в действие и, как шарманщик, завертит пред вами свой органный валик с знакомою программою пьес, дальше которой, больше того, что натыкано в этот валик, ничего уже и не ждите. И этот оглушительный концерт шарманок, проигрывающих с утра до вечера одни и те же пьесы, он-то и называется здесь "общественным мнением"! "Печать" в Европе есть действительно страшная сила. Штыкам мы можем противопоставить штыки, пушкам -- пушки, панцирным фрегатам, пожалуй, такие же панцирные фрегаты, деньгам -- деньги (это дело наживное), -- но против прессы, этой новой европейской державы, мы не можем выставить никакой равнозначительной силы.