Здесь получены положительные известия о сопротивлении народа польским панам в западных губерниях. Разумеется, поляки стараются уверить, что это или неправда, или же возбуждение, сделанное самим правительством, -- но нет такого русского, кто бы мог усомниться в правде этого. Я вчера видел несколько юных русских демократов из Гейдельберга: они очень смущены и не знают, как отнестись к событию. Ждут приказаний из Лондона. По званию "демократов" они обязаны сочувствовать простонародному восстанию везде и всюду, особенно же когда народ восстает за свою народность и против шляхты, но так как это шляхта -- поляки, а народ-то ведь русский, то русские гуманисты и не смеют стать прямо на сторону своего народа... Думаю, что они после глубокомысленных соображений решат так: будь на месте русского народа польский, итальянский, французский, за дело его стоять было бы можно, а теперь пусть поляки-шляхта бьют русских мужиков! Принять сторону русских мужиков нельзя никак: поляки сейчас назовут варваром, казаком, поборником деспотизма, да и у русских иных газет прослывешь, пожалуй, кровожадным и нелибералом!
Вот каковы мы, русские! В утешение говоришь и себе, и иностранцам, что не мы составляем русский народ, что вся сила, вся тяга земли нашей в простом народе, что это такое крепкое неразрывное ядро, в котором всецело хранится вся органическая мощь нашей России... Но европейцы вправе нам и не верить. Она молчит, она безгласна, эта земля, -- а все, что говорит и действует -- все это еще не выражает земли...
Она только сказала несколько слов в адресах Государю и, как отдаленный раскат грома, слова эти раздались и здесь и смутили Европу... Европа прислушивается...
4. Из Баден-Бадена
Съездить из Парижа в Баден -- это что-то вроде загородной прогулки, и я воспользовался первым выпавшим мне на долю досугом, чтоб повидать в Бадене русских -- новых, свежих, последнего привоза. С радостью могу вам объявить, что в нынешнем году привоз из России довольно скуден: вообще больше доставлено дам, чем мужчин. Тем не менее, между последними нашлись преинтересные личности. Интересны они были для меня не как те русские, обжившиеся и акклиматизировавшиеся за границей, о которых я говорил в первых трех письмах, а как люди только что прибывшие из России, следовательно, отражавшие в себе общественное настроение той русской среды, в которой они вращались. Можете себе представить, с какою жадностью слушал я их рассказы, как дорога мне была каждая весточка из России, как старался я подметить и собрать воедино черты современной физиономии русского общества.
Мне особенно часто приходилось беседовать с одним моим давнишним знакомым еще со школьной скамьи, ныне петербургским тайным советником "из молодых", господином Ж***. Мы лет 20 с ним не видались. Вам, вероятно, знаком этот особенный тип маленьких государственных мужей, которых довольно много развелось в последнее время в северной нашей столице. Сравнивая их с старыми тайными советниками и вообще с генералами прежних годов, я не столько, может быть, по рассудку, сколько по сердцу отдаю невольно предпочтение "старым", хотя не могу не видеть, что от этих "старых" непременно должны были родиться "молодые", -- именно этого, а не другого сорта. Конечно, я говорю здесь не о той или другой личности, исключения есть, и их даже немало, а об общем типе старых и молодых тайных советников Русской Империи. Разница между ними та, что у "старых" из-под мундира виден халат, и хотя халат вещь вовсе некрасивая и в некотором роде даже неприличная, но, право, глаз, утомленный блеском шитья и пуговиц или однообразным цветом мундирного платья, не без удовольствия отдыхает на пестрой ткани халата! Халат -- это ведь эмблема лени, бесцеремонности, простоты, это все же, сравнительно с форменными чувствами, нечто сердечное и человечное.
У "молодых" нет ничего, кроме вицмундира, сшитого, конечно, у лучшего французского портного: вицмундир такой изящный, пуговицы такие элегантные, звезда на груди не аляповатая, как у "старых", а такая хорошенькая, маленькая, миленькая -- одним словом, не только не видать халата, но, кажется, сама голландская рубашка глядит вицмундиром, кажется, вицмундир вогнан внутрь, ловко, как лайковая перчатка, обтянул маленькую-маленькую душу и даже украсил ее гербовыми пуговицами. "Старые" сравнительно с "молодыми" смотрят большею частью какими-то неряхами, как и вообще чиновничество прежних времен; "молодые" не только опрятны, но сумели и мундиру, и воротнику, и обшлагам придать что-то такое благородное! "Старые" все горячие патриоты, хотя, разумеется, патриотизм понимался ими по-своему; "молодые" подсмеиваются над увлечением "старых", как и вообще над всяким увлечением, однако же считают патриотизм весьма полезным, даже нужным качеством для низших сословий, и важным рычагом в общем государственном механизме, рычагом, которым нужно уметь управлять (qu'il faut savoir manoeuvrer, -- "молодые" еще охотнее "старых" говорят по-французски): "нельзя же в самом деле давать полный ход патриотизму, -- рассуждают они, -- c'est quelque chose de roturier, правительство не должно поддаваться патриотическим увлечениям!". "Старый" был и остался открытым врагом всякого либерализма; "молодой", напротив: О! Сохрани Бог, он великий либерал, но либерал приличный, comme il faut, в меру, выкроенный по новейшему французскому фасону. "Вы знаете, что я либерал, -- говорит он, рекомендуя меры строгости против несогласных с ним мнений, -- но истинный либерализм достигает цели не иначе как путем просвещенного деспотизма, un despotisme eclaire". "Старый" терпеть не может журналистики и морщится, когда ему говорят об общественном мнении: "И помину об этом в наше время не бывало", -- говорит он. "Молодой" признает вполне значение прессы и общественного мнения, так водится во всех цивилизованных странах, но эту прессу, по его убеждению, нужно направлять, руководить, а то, пожалуй, она занесет. Бог знает что нужно, чтоб в Европе думали, что у нас есть свободная пресса, можно этой прессе допустить некоторые либеральные приемы, но пусть она не выходит из тайной зависимости. "Старые" держались и держатся старых политических взглядов и преданий; "молодые" по своим политическим убеждениям конституционисты, но еше более старых терпеть не могут славянофильства и славянофильских теорий о русской народности, земстве и земских соборах. "Старые" были довольно грубы в формах, но вообще правдивы. "Молодые" стелют мягко, мягко, но спать жестко, жестко!.. "Старые" были, надобно признаться, не совсем искусны в администрации и охотники до мер крутых, резких, большею частью неуклюжих; "молодые" все на компромиссах, да на тонкой деликатности, любят стушевывать, сглаживать и, так сказать, вспрыскивать все самыми благовонными духами. "Старые" были больше немцы, но под халатом природа их сохраняла что-то и русское; "молодые" -- французы, а природы у них никакой не имеется. "Старые" верили в несокрушимое могущество России: "шапками закидаем" было их любимое выражение в ответ на угрозы врага, и они были очень озадачены результатом Восточной войны. Тем не менее, при теперешних грозных обстоятельствах, они возмущаются всею душой оскорблениями, наносимыми извне русской национальной чести, и готовы "грудью постоять за Империю", которую обожают. "Молодые" ничего и никого не обожают, кроме себя самих, в могущество России не верят, но верят в искусство своего управления и необидчивы на счет русской чести... "Старые"... но довольно: целого N вашей газеты было бы недостаточно для проведения полной и точной параллели между старыми и молодыми тайными советниками в Санкт-Петербурге... Скажу только, что адресы, которые шлются теперь от всех городов, сословий и корпораций к Государю, "старые" читают с умилением, а "молодые"...
"Les adresses nous pleuvent", -- говорил мне вчера, за обедом в Hotel d'Angleterre, господин Ж. "Дождем льются! Правительство очень умно распорядилось, открыв клапан для выхода этого пара. К тому же это дает нам хорошую позицию перед Европой: са nous pose! Пар невинный, а в сущности очень полезный. Quand nous en aurons trop, когда найдем, что довольно, мы запрем клапан и все придет в прежний порядок". Должно заметить, что г-н Ж. всегда, говоря о правительстве, употреблял мы, хотя вовсе и не принадлежал к правительству и не занимал важного государственного поста, но эта замашка в большом ходу у людей известного чина, проживающих в С.-Петербурге.
-- Но говорят, в России очень много недовольных, -- спросил я. Правда ли это?
-- Недовольных, конечно, много, но ведь вы знаете наше русское общество: в распоряжении правительства имеются два колокола, в которые оно всегда может ударить такой патриотический благовест, что недовольные попрячутся или и сами увлекутся. Эти колокола -- 1612-й и 1812-й год. "Между литераторами, особенно в Москве, есть многие мастера звонить в эти колокола, а главное, звонят от души, искренно, ну мы им и не препятствуем", -- сказал он улыбаясь и стараясь придать своему лицу тонкое, махиавелическое выражение!