"На годичную пропорцию, для удовлетворения потребности уезда, недостанет 109440 четв. ржи. Управа признала необходимость отпуска хлеба, и так как хлебные магазины истощены, необходимость выдачи пособий из продовольственного капитала". С берегов Волги писали в "Народную Газету" 11 октября, No 40: "Закромы положительно пусты; во многих из уездов, земство, еще бессильное в своих средствах, отказало в помощи, то есть как в деньгах, так и в зерне".
Это известия из центральной России. Нужно ли говорить о бедствиях Новгородской губернии, пораженной неурожаем и сибирскою язвой, о которых писали во всех газетах и по поводу которых, по словам "С.-Петербургских Ведомостей", новгородское земство отправило депутацию к г. министру внутренних дел с просьбою оказать земству кредит из центрального продовольственного капитала? Мы можем сослаться тоже на статьи г. Рожнова, помещенные в официальной газете Министерства внутренних дел, "Северной Почте", "Псковские Губернские Ведомости", в No 45, пишут, что торопецкая уездная управа нашла, что "хлебные запасы все розданы, а капитал народного продовольствия истощен"; поэтому, "в предотвращение могущего быть весною голода", управа представила о необходимости принять целый ряд мер. Описанием голода между жителями Олонецкой губернии переполнены все постановления местных губернской и уездных управ, печатаемые в губернских ведомостях. Губернская управа, получив уже значительную ссуду, вновь представила г. министру внутренних дел "о таких, по ее выражению, поистине стесненных обстоятельствах". Точно такими же известиями наполнены "Архангельские Губернские Ведомости". Чтобы показать, в каком положении находится эта губерния, приведем выписку из тех ведомостей о положении Пинежского уезда:
"Плач детей, которых мать укладывает спать голодными... толки крестьян, рассуждающих о предстоящей необходимости покинуть свои дома с тем, чтоб отправиться побираться, с мешком за плечами, в иные губернии, - вот что говорится, видится и слышится по деревням уже и в настоящее время. На днях, чрез Великодворское селение прошла партия мезенцев в 40 человек, которые, разбившись на маленькие группы, вместе с женами и детьми, шли, хорошенько и сами не зная куда, искать пропитания".
Мы ни разу не сослались на корреспондентов "Москвы", ибо они уже обвинены в систематическом возбуждении чувств неуважения и недоверия к правительству; но укажем только на сапожковского корреспондента, простого крестьянина, писавшего нам, от 17 сентября (No 140), что у крестьян, после посевов, не осталось ни зерна ржи и овса.
Спрашиваем: преувеличено наше изображение или нет? Не гораздо ли слабее и бледнее оно изображения продовольственных нужд в официальных органах печати? Между тем мы в "преувеличении" обвинены; мы за "преувеличение" подвергнуты предостережению, то есть весьма значительному, по своим последствиям для нас, взысканию, и от кого же? От той власти, в ведомстве которой состоит большая часть упомянутых нами официальных органов печати и стекаются все приведенные нами сведения о продовольственных нуждах!
Нам нет надобности говорить затем о 3-ей части обвинения, то есть о том, что это "преувеличение" и "сопоставление с ним тарифных статей" направлены нами "к возбуждению страстей и общественного неудовольствия". Это обвинение падает само собою. Если что способно производить возбуждение страстей и общественного неудовольствия, так именно те толки и действия, против которых мы ополчились: предложенные нами советы клонились именно к успокоению страстей и неудовольствия, возбужденных - не нами.
Мы кончаем. Мы отнеслись, как видит предостерегающая власть, с полным вниманием к данному нам предостережению. Мы не остались равнодушными к нанесенному ею оскорблению нашей публичной чести, нашему достоинству как русского, выставленного каким-то безрассудным врагом своего отечества; нашему достоинству как писателя, уличенного будто бы в легкомысленном отношении к своему призванию, к своему редакторскому долгу; нашему достоинству как гражданина, обвиняемого в злоумышленном будто бы искажении истины фактов, для возбуждения слепых народных страстей. Мы не принимаем, не можем и не должны принять, - мы с негодованием отвергаем обвинение в "систематическом охуждении действий правительства и возбуждении неуважения к нему и недоверия". Конечно, не предостережению поколебать, говорим это с гордостью, доверие к нашему имени русского общества, приобретенное долголетнею публичною деятельностью, - но самая попытка заклеймить наше имя подобным обвинением, исходящим не от суда, а от административной власти, на которую нет ни суда, ни апелляции, исполняет нас понятного негодования и дает законное основание нашему протесту. Говорим - законное, ибо такие обвинения, на основании формального закона, произносятся только судом и подвергают обвиненного установленному наказанию. Мы готовы предстать суду; мы желаем суда.
Мы ответили на предостережение. Мы достаточно привели доказательств и доводов в защиту своей газеты и будем спокойно ожидать решения ее участи от предостерегающей власти, - конечно, довольно сильной, чтобы пренебречь всякими доводами и доказательствами, но, - мы обязаны полагать, - и довольно разумной, чтобы признать их справедливость и уважить наши законные требования.
Впервые опубликовано: "Москва". 1867. N 189, 28 ноября.