Просимъ извиненія у читателей, что слишкомъ пространно увлеклись воспоминаніемъ о Берлинскомъ трактатѣ, но въ томъ и бѣда, что онъ не воспоминаніе только, а зіяющая, сочащаяся рана, дающая себя особенно живо чувствовать всякій разъ, какъ дѣло коснется нашего положенія въ мірѣ Славянскомъ, нашихъ отношеній въ Европѣ, какъ политическихъ такъ и экономическихъ. Да и не безполезно, кажется, напоминать о немъ Петербургу, гдѣ въ отчужденіи отъ Россіи такъ слабо сознается потребность уврачеванія, хотя бы только косвеннаго, въ области не внѣшней, а внутренней политики, той глубокой язвы, что нанесена была духу народному! гдѣ чуть ли вовсе не отрицается потребность одушевленія страны нравственными и духовными силами, безъ коихъ, по справедливому замѣчанію Англійской газеты, не мыслимо раскрытіе даже и нашихъ физическихъ богатствъ!..
Та "фраза", отъ которой, по словамъ редактора "С.-Петербургскихъ Вѣдомостей", мы теперь поворачиваемъ, потому именно и воцарилась было у насъ съ такою силою, что духъ народный былъ совершенно пришибленъ и образовалась та пустота, гдѣ всякой фразѣ раздолье. Фраза совсѣмъ примолкла въ моментъ возбужденія народнаго духа, но кто же помнитъ, какъ взвилась, какъ заголосила она вслѣдъ за пораженіемъ нашимъ въ Берлинѣ, какому "самооплеванію" и "самозаушенію" предалась Русская глаголемая интеллигенція (т. е. оплеванію и заушенію собственно Русской народности, съ превознесеніемъ лично самой себя), -- какъ пыталась она, подвергая осмѣянію всякое притязаніе Русской земли на самобытность внутренняго развитія, сдвинуть Россію съ ея историческихъ основъ?! Разумѣется, сдвинуть Россію не оказалось возможности: наперекоръ иностранному реченію, будто Россія -- желѣзный колоссъ на глиняныхъ ногахъ, у этого колосса ноги-то именно и желѣзныя. Мало-по-малу, благодаря нѣкоторому допущенному для нея простору, фраза сама себя съѣла, т. е. перепуталась, изветшала, опошлилась, обличила до конца свою совершенную безсодержательность и утратила или, по крайней мѣрѣ, начинаетъ очевидно терять прежнюю свою власть надъ умами, особенно же въ молодыхъ поколѣніяхъ. Въ этомъ отношеніи дѣйствительно совершился не малый, серьезный успѣхъ, и можно признать, что мы дѣйствительно поворачиваемъ... Но куда? Не рано ли еще ликовать и праздновать, и самодовольно выдавать условія Русской современности за нормальныя?
Кромѣ внѣшнихъ причинъ настоящаго неплодотворнаго состоянія общественнаго духа, есть, какъ мы сказали, причины и нравственныя, глубоко внутренняго свойства, связанныя съ развитіемъ самой общественной мысли въ Россіи. Извѣрившись въ фразу, которою пробавлялся цѣлый рядъ поколѣній, Русскій интеллигентный человѣкъ (разумѣемъ здѣсь его общій типъ въ такъ-называемомъ образованномъ или мыслящемъ классѣ, а не частныя видоизмѣненія) очутился теперь совсѣмъ безъ вѣры, недоумѣвая -- чему вѣрить, скептически относясь къ вѣрованію и увлеченіямъ всякаго рода. Прежніе идеалы, -- идеалы отрицательные по преимуществу, особенно по отношенію къ родной странѣ, -- разбиты и повыброшены, а положительныхъ идеаловъ онъ не вѣдаетъ, и стоить печальный и пустопорожній, тщетно ожидая или вдохновенныхъ указаній какого-либо новаго вѣщаго пророка, или властныхъ указаній самой современной дѣйствительности, т. е. какой-либо мощной исторической волны, которая бы сама подняла его и понесла къ пристани, гдѣ нашелся бы ему и предметъ вѣры, и подвигъ, и дѣло. Предшествовавшія поколѣнія оставили ему сравнительно скудное наслѣдіе духа: безконечную вереницу абстрактныхъ увлеченій, безпредметныхъ исканій, фальшивыхъ надеждъ, напрасныхъ жертвъ, безплодныхъ страданій, -- и почти никакого пригоднаго руководства для бодрой жизни и дѣятельности среди своего народа. Не даетъ ему этого и современная школа. Къ прошлому онъ не можетъ уже теперь относиться иначе какъ отрицательно, но и съ настоящимъ мириться не можетъ: будущаго же не видитъ и не можетъ видѣть: оно видимо лишь очами вѣры, -- а этой-то вѣры у него и нѣтъ... Поворотъ отъ фразы -- не долженъ бы становиться поворотомъ къ безмолвію; отреченіе отъ нигилистическихъ и тому подобныхъ лживыхъ идеаловъ не должно бы превращаться въ отреченіе отъ всякаго идеализма! Безъ идеализма не мыслимо истинное отношеніе къ дѣйствительности; безъ идеализма не можетъ быть и вполнѣ благотворной практической дѣятельности. Но вотъ именно оскудѣніемъ всякаго идеализма и томится современное общество. Вотъ почему такой большой процентъ общественныхъ силъ устремляется теперь къ наживѣ или растрачивается въ забавахъ (учрежденія для которыхъ размножаются съ удивительною быстротою).
Между тѣмъ дѣла въ Россіи много, такъ много, какъ нигдѣ въ мірѣ; способныхъ, но праздныхъ рукъ еще болѣе. Но... нѣтъ убѣжденій. Нѣтъ увѣренности въ успѣхѣ и пользѣ труда. Некому призвать, кликнуть кличъ къ работѣ, указать каждому его мѣсто, возбудить, одушевить рабочія силы, во имя высшей цѣли передъ ними поставленной, на дружную, благую, многоплодную страду. Предоставленная сама себѣ, безъ опоры въ жизни, Русская мысль кочуетъ и бродитъ; все въ Россіи стало вопросомъ; по мѣрѣ того, какъ разсѣевается туманъ фальшивыхъ представленій о Русской дѣйствительности, выступаетъ наружу противорѣчіе между требованіями Русской жизни и навязанными ей сверху формами быта и строя иноплеменнаго. Противорѣчіе видно, -- но ни примиренія ихъ достигнуть нельзя, ни новыхъ формъ, которыя бы приходились вполнѣ впору по Русской землѣ, взять не откуда: ихъ можетъ дать только органическое творчество самой жизни. Но какъ и откуда быть этому творчеству при недостаткѣ одушевленія, при отсутствіи общаго вѣянія духа жизни, оживляющаго, оплодотворяющаго всякій трудъ, объединяющаго частныя, разрозненныя усилія въ общій благой подвигъ?
По историческому складу Русской земли всякій починъ тогда только вполнѣ мощенъ, тогда только можетъ охватить ее широко и стать дѣломъ народнымъ, когда онъ нисходить съ верховыхъ высотъ власти или по крайней мѣрѣ -- въ живомъ союзѣ съ нею. Этого-то и ждетъ Русская земля, ждетъ себѣ оживленія и одушевленія сверху. Вотъ на что и должно быть обращено вниманіе серьезныхъ и умныхъ государственныхъ людей; вотъ почему и не слѣдуетъ ни имъ себя, ни намъ ихъ вводить въ заблужденіе, будто все обстоитъ нормально и благополучно, будто мы уже вошли въ періодъ "дѣла", такъ какъ уже повернули отъ фразы. Не войдемъ мы въ періодъ дѣла, -- скажемъ опять, -- пока не "поверяемъ" и отъ фразеологіи бюрократической; пока не перестанемъ канцелярское движеніе бумагъ признавать за движеніе самой жизни; пока Петербургъ будетъ по старому почитать себя сѣдалищемъ разума за всю Русскую землю; пока Россія офиціальная не станетъ одно и едино съ Россіей земской, народной, исторической; пока, однимъ словомъ, не создадутся тѣ одушевляющія условія, при которыхъ спорилось бы дѣло... "Не угашайте духа", учитъ Писаніе.
Этимъ напоминаніемъ и позволяемъ себѣ закончить 1883 годъ... Невольно, предъ наступленіемъ новаго, спрашиваешь себя: шире ли, дѣятельнѣе ли стала наша Русская жизнь? богаче ли силами и бодростью? какихъ свѣтлыхъ надеждъ и смѣлыхъ чаяній исполненъ ея взоръ, вперяемый въ будущее?..