- Ну, как вы здесь живете, хорошо?..

- Ничего, слава Богу, хорошо. Вот разве церковь захотите взглянуть, ваше высокоблагородие, - да не на кого оставить дом-то... Мошенники, - прибавил он по-немецки, обращаясь к извозчику, с которым он, при выходе за калитку, тотчас же дружески поздоровался. - Мошенники! Посмотри, Иоган, - при этом он указал ему на яблоню в своем саду. - Как ее нынче ночью отделали, сколько яблок сняли!..

- Мальчишки, должно быть, - заметил Иоган.

- Мальчишки, да, - все вот этот негодяй Фриц. И в огороде помяли...

Старика очевидно происшествие с яблоней заняло гораздо сильнее, чем мой приезд, однако он подозвал какую-то девочку и, приказав ей стеречь у калитки, повел меня осматривать свое помещение, свой небольшой фруктовый садик, свой маленький огородец, повел и к церкви, хотел ее показать, но сторожа в то время не было дома. Кажется - не помню хорошенько - священник и не жил постоянно в Александровке, а только навещал ее из Берлина по праздникам.

Дорогой я старался расспросить подробно Ивана о том - как, по какому случаю, когда он попал сюда, как прожил он и его товарищи почти четыре десятка лет в Германии, вне России? Старик был несловоохотлив; мне показалось даже, что его затруднял русский язык, хотя выражался он простою русскою речью; да и вообще он не отличался ни живостью, ни толком. Сорок лет пребывания в Немечине не сделали его немцем, но зато стерли с него русскую краску; не выучили его немецкой науке, не придали ему лоска немецкой цивилизации, но зато лишили его, казалось мне, сметливости и толковитости простого русского человека. Он полинял, отупел, примирился с своею участью колониста и несравненно больше был озабочен урожаем своих овощей и яблонь, нежели воспоминаниями о России. А конечно, он был не таков, когда в первый раз привели его сюда на потеху его королевского величества! Верно, щемило его сердце, долго и долго, тоскою по родине; наконец и тоска заглохла; солдат смотрел на свое изгнание из России, как на службу, на себя не как на русского человека, а как на человека подневольного, как на солдата, одним словом, - "начальство приказало, ничего не поделаешь", постепенно тупел и превратился в то безличное и безнародное существо, которое, смутно припоминая былое, отвечало теперь на мои расспросы.

Вот что я мог извлечь из разговора с стариком, продолжавшегося не более, если не менее, часа; вслед за тем я уехал не только из Потсдама, но из Берлина. Предупреждаю, что за совершенную верность рассказанного я не ручаюсь. В Берлине, конечно, у нашего священника есть сведения более точные, может быть, даже кто-нибудь из русских еще прежде меня посещал и описал эту колонию. Может быть - да, может быть - нет, и я передам вам только то, что слышано лично мною от "последнего Ивана".

- Я из крестьян такой-то губернии, - говорил он, - из крепостных. Служил в полку таком-то [Названия мною забыты. (Примеч. автора.)], был в полку песельником. Приехал в Москву Его Величество король прусский [Кажется, это было в 1818 году. Не к этому ли времени относится солдатская песня, которую покойный Н.И. Надеждин слышал в Молдавии, в одной деревне, населенной беглыми русскими? Песня между прочим пела: "И возговорит ему русский царь: Ах ты бедненький, бесталанненький; ты душа моя, король прусский"... (Примеч. автора.)]. Делали ему парады; маневры делали. Понравились ему песельники. Вот Его Величество, покойный император Александр Павлович, и говорит ему: "Вот так и так, не хотите ли, ваше королевское величество, я вам снаряжу хор песельников?" - "Как же так?" - "Да так же". - Вот после парада-то и скомандовали: "Песельники, вперед!" - от каждого полка значит. Вышли мы, выстроились. Тут подошло начальство, выбрали - кто был получше да был холостой. Женатых отослали. Выбрали нас человек 30. Ну, и говорят: "Жалуют вас Ею Величеству королю прусскому..."

- Но неужели, - спросил я старого песельника - вас не спрашивали - желаете ли вы?

- Да оно, пожалуй, и спрашивали. Государь велел - по доброй воле. Ну, да тут начальство, - что ответишь? Солдат, сами изволите знать, ваше высокоблагородие, рассуждать не может, коли начальство спрашивает. Известно: "ради стараться". Ну, вот отобрали нас, осмотрели, ну и скомандовали: марш! И погнали в Пруссию. Король обязался царю нас содержать хорошо, и церковь выстроить, и дома, и земли дать. Вот и дал, и построил.