"Русь", 15-го августа 1884 года.
Какъ ни странно говоритъ въ Россіи объ "умственномъ пролетаріатѣ", но это остальное явленіе несомнѣнно у насъ существуетъ. Но какъ? Вовсе не въ видѣ избытка людей просвѣщенныхъ, даровитыхъ,-- лишенныхъ только возможности добывать себѣ насущный хлѣбъ своими научными познаніями и талантами, а въ видѣ преизобилія развитыхъ посредственностей, нахватавшихъ кое-какіе вершки "высшаго" образованія", высаженныхъ школою изъ своей бытовой природной колеи, отставшихъ отъ одного берега, не приставшихъ къ другому, ни къ чему непригодныхъ,-- однимъ словомъ: Тамъ, гдѣ система общественнаго образованія выработалась свободно органически, жизнью самого общества, тамъ и цѣленіе ненормальныхъ явленій, системою порождаемыхъ, подается само собою естественнымъ ходомъ жизни, тѣсно связано съ самимъ процессомъ общественнаго развитіи. Совсѣмъ не то въ странахъ, гдѣ просвѣщеніе насаждается исключительно самимъ правительствомъ, мѣрами искусственными, частью принудительными, частью поощрительными, и ради потребностей государственныхъ. Здѣсь просвѣщеніе какъ бы носитъ на себѣ правительственную санкцію, и правительство какъ бы принимаетъ на себя отвѣтственность за самое направленіе наукъ, преподаваемыхъ въ воздвигнутомъ имъ, каменномъ "храмѣ" состоящими на казенной службѣ "жрецами" -- юношеству, привлеченному, чуть не насильственно, правительственными же распоряженіями... А такъ какъ правительство не властно надъ направленіями и доктринами, какимъ слѣдуетъ, мѣняя ихъ сплошь да рядомъ, та или другая наука въ своемъ развитіи (разумѣется изъ разряда "неточныхъ"), то очевидно ему приходится одно изъ двухъ: либо санкціонировать, порою, преподаваніе принциповъ явно враждебныхъ государственному строю, нравственнымъ и религіознымъ основамъ народнаго бытія,-- либо обуздывать внѣшнимъ способомъ самую науку, ставить ее въ указныя рамки, обращать ее въ опредѣленный и процензурованный учебный предметъ. И наукѣ плохо, и правительству -- задача и заботы непосильныя! Это вопервыхъ. Вовторыхъ, въ тѣхъ странахъ, гдѣ система образованія сочиняется и налагается на общество самимъ правительствомъ, дѣйствіе послѣдняго никакъ не состоитъ только въ одномъ "насажденіи просвѣщенія", чѣмъ обыкновенно такъ легко воспламеняется воображеніе правителей, а имѣетъ громадное соціологическое значеніе, измѣняя самый составъ общества, внося въ него раздѣленіе по внѣшнимъ степенямъ образованности, внѣдряя въ него разныя, постороннія просвѣщенію, побужденія и потребности, которыя въ жизни государства тотчасъ же принимаютъ формы реальныя, ботовыя. Это послѣднее обстоятельство большею частью и упускается изъ виду при "насажденіи"...
Въ такомъ именно положеніи находится дѣло образованія у насъ въ Россіи. Не будемъ поднимать вопроса, почему это случалось такъ, а не иначе, и могло ли просвѣщеніе водвориться у насъ самостоятельнымъ органическимъ процессомъ общественной жизни; не станемъ тягаться съ историческимъ фактомъ и признаемъ его каковъ онъ есть. А фактъ -- тотъ, что со временъ преобразованій Петра Великаго свободное творчество самого народнаго духа пріостановилось, правильность органическихъ жизненныхъ отправленій разстроилась,-- всякій починъ, роль и обязанности движущаго начала, да и самихъ органическихъ функцій, приняла на себя государственная власть, конечно во имя высшей идеи,-- общегосударственнаго блага и цивилизаціи. Никогда, конечно, никакой иной власти въ мірѣ не выпадала на долю подобная исполинская обуза! Для исполненія высшихъ задачъ, власти пришлось обратить все, что внѣ ея -- въ нѣкотораго рода anima vilis, въ пассивный матеріалъ, надъ которымъ съ конца XVII вѣка и начался рядъ энергическихъ экспериментовъ. Впрочемъ народная масса была изъ этого матеріала выключена, какъ наигрубѣйшая его часть, способная оказать хотя и пассивное, однако все же очень упорное сопротивленіе. Народъ или, точнѣе,-- все что до Петра называлось "земщиной" (т. е. сельское населеніе, посадское или, позднѣе, мѣщанство и купечество), осталось, такъ-сказать, по ту сторону цивилизаторской дѣятельности правительства, которая обратилась всецѣло на сословіе служилое, какъ старое, такъ и вновь созидаемое путемъ солдатства и канцелярщины: этотъ пассивный матеріалъ оказался удобенъ, мягокъ и воспріимчивъ. По ту сторону продолжала пребывать "тьма невѣжества", т. е. сохранялись, вмѣстѣ съ внѣшнимъ стариннымъ обликомъ, старинный бытъ, духъ, преданія и завѣты Руси старой, хотя и осужденные на бездѣйствіе,-- однимъ словомъ, самое зерно русской народной, исторической сути и мощи, въ той неприкосновенности и неплодности, въ какой, порою при засухѣ, лежитъ подъ пластами вспаханной земли, словно въ закромахъ, зерно ржаное или пшеничное... По сю сторону -- новый міръ, новые люди, пестрый свѣтъ зачавшейся цивилизаціи,-- однимъ словомъ -- "образованность" (въ переводѣ съ нѣмецкаго Bildung), по преимуществу въ наружныхъ, внѣшнихъ ея проявленіяхъ и начиная съ самыхъ низшихъ ея ступеней. По ту сторону -- застой, крѣпость старинѣ до суевѣрія; по сю -- форсированный "прогрессъ" и также суевѣрная, но притомъ раболѣпная и подобострастная духовная крѣпость Европейскому Западу. Россія раздѣлилась на двѣ половины, различавшихся не только внутренно, но и внѣшне, наружнымъ видомъ,-- а въ крайнихъ противоположныхъ своихъ полюсахъ -- чуть-чуть не языкомъ; раздѣлилась на "необразованныхъ" и "образованныхъ", или на одѣтыхъ въ русское и въ нѣмецкое платье, на небритыхъ и бритыхъ, на битыхъ и небитыхъ, на податныхъ и неплатящихъ никакихъ податей, на опекаемыхъ и опекуновъ, на безправныхъ и привилегированныхъ, на безвластныхъ и болѣе или менѣе властныхъ, на "сѣрыхъ" и "чистыхъ", на народъ и публику, на простолюдиновъ и господъ. Вся эта вторая половина, которую въ отличіе отъ первой слѣдуетъ называть "обществомъ",-- которая-то исключительно и стала поприщемъ для просвѣтительнаго дѣйствія правительства, для его упражненій и опытовъ,-- приписана была къ табели о четырнадцати рангахъ, по коимъ и распредѣлялась. Само собою разумѣется, очень и очень различны были, внутри ея, степени духовнаго развитія и культуры; но если восходящее солнце цивилизаціи съ ея правами и привилегіями освѣщало сначала, въ этой половинѣ, только вершинки, то все д о лу пребывающее, отъ низменнѣйшаго чина, какъ подсолнечникъ тянулось и лѣзло къ солнцу...
Все это, конечно, извѣстно, но все это необходимо, однако же, снова припомнить для уразумѣнія той обстановки, тѣхъ условій, среди которыхъ пришлось водворяться у насъ европейскому или "свѣтскому" образованію. (Объ образованіи "духовномъ" и о роли духовнаго сословія мы теперь говорить не станемъ, такъ какъ это завлекло бы насъ слишкомъ далеко.) Эти первоначальныя условія, несмотря на множество частныхъ видоизмѣненій, сохраняются и понынѣ, по крайней мѣрѣ наложили свою печать на все дѣло, всю постановку общественнаго образованія въ Россіи, не изгладившуюся и до сихъ поръ. Наука явилась у насъ къ концу XVII вѣка какъ государственная потребность, сознанная прежде всего правительствомъ, а потому и приняла, съ первыхъ же дней, форму служилой повинности и привилегіи, облеклась въ казенный мундиръ и чинъ, подвѣсила шпагу (новую, перенятую у Запада, эмблему "благородства": должностному купечеству при "національныхъ" мундирныхъ кафтанахъ, предоставлена только лишь сабля...) Да и не одна наука, но и всякое даже искусство изъ разряда изящныхъ... Представленіе объ "образованности" и до сихъ поръ осталось у насъ неразрывно - связаннымъ съ представленіемъ о табельномъ рангѣ, казенной службѣ и казенномъ жалованьѣ; попасть въ "образованные" значило съ самаго основанія, de jure и de facto, попасть въ "господа", кормиться насчетъ казны или собственно на счетъ народа,-- значитъ почти то же самое и теперь.
Если Петръ силою, или попросту батогами и дубиной дубилъ жесткую поверхность русскаго общества, и наставлялъ своихъ бояръ и дворянъ наукамъ, художествамъ и "комплиментамъ", то, сказать по правдѣ, этотъ грубый пріемъ просвѣтительнаго отесыванія или оболваненія продолжался не слишкомъ долго. Скоро не было въ немъ и надобности. Весь строй жизни, весь бытъ по сю сторону народа постепенно сложился такъ, что ничего болѣе никому и не оставалось, даже независимо отъ проникшей въ сознаніе самого общества потребности просвѣщенія, какъ примыкать къ правительственной цивилизаціи не только внѣшностью, но и духомъ, путемъ правительствомъ же указаннымъ, да и прельстительнымъ по своей выгодности. Но какимъ образомъ усвоивалась эта цивилизація? Петру, въ его спѣшной работѣ, въ его стремленіи догнать Западную Европу, поравняться съ нею, скорѣе нужны были готовые результаты европейской науки,-- нужно было знаніе и умѣнье, которое бы можно было тотчасъ приложить къ дѣду. Весь этотъ долгій правильный процессъ насажденія и произращенія отъ корня до плода -- мало его интересовалъ; некогда было примѣнять его къ русской практикѣ и терпѣливо выжидать послѣдствій,-- да и къ чему бы, казалось? подъ рукой на Западѣ такая масса готоваго! Надо было только имъ пользоваться, перенимать цѣликомъ, безъ дальнихъ справокъ и недоумѣній, превративъ напередъ русскую почву въ tabula rasa, возложивъ надежды на ея воспріимчивость и способность. Молодые дворяне, безъ всякаго предварительнаго обученія, посылались правительствомъ отрядами на выучку за границу усвоивать себѣ послѣднія данныя науки, вкушать готовыхъ плодовъ знанія. И вкушали они, и,-- что и понятно,-- плѣнялись и пресыщались ими, и въ обиліи ввозили ихъ въ свое отечество, гдѣ такъ или иначе и потреблялись эти плоды, роняя въ безпорядкѣ свои ядра и зерна на воспріимчивую, хотя и плохо удобренную общественную почву. Вмѣсто всякой разсадки корней и установленія системы правильнаго подготовительнаго образованія, мы, при Петрѣ, начинаемъ прямо съ образованія высшаго, которое, такимъ образомъ, предшествуетъ у насъ образованію среднему. Вотъ этими двумя чертами, словно раскаленными клеймами, и запечатлѣлось дѣло русскаго просвѣщенія: погоня за чужимъ готовымъ, наука заемная, выписная, скорѣе результаты, "послѣднія слова" науки, чѣмъ сама наука,-- и слабая, отчасти ошибочная, постановка средняго образованія. Намъ подавай для всѣхъ высшаго, среднее образованіе не въ чести: даже и въ наши дни оно не имѣетъ самостоятельнаго значенія; оно конечно теперь довольно стройно организовано, но лишь какъ ступень на лѣстницѣ къ высшему,-- ступень, на которой и остановиться нельзя, такъ какъ при ней даже и площадки нѣтъ, а можно, если не лѣзть вверхъ, только сорваться...
Конецъ царствованія Петра ознаменованъ учрежденіемъ Императорской Россійской Академіи Наукъ. Но завести Россійскую Академію Наукъ не значило еще завести россійскую науку. Тонъ, характеръ, значеніе, направленіе Академіи давались, разумѣется, выписанными изъ-за границы учеными; даже и до сихъ поръ русскій элементъ является въ ней какъ бы фальшивою нотою, диссонансомъ въ общей гармоніи. Что же это было лѣтъ за полтораста и за сто тому назадъ? "Диво, что и студентовъ изъ-за моря не выписываютъ!" восклицалъ Ломоносовъ,-- этотъ воплощенный порывъ народнаго духа къ высшему знанію, порывъ самостоятельный, отъ Петровой реформы даже независимый, но совпавшій съ нею и испытавшій на себѣ, вмѣстѣ съ благомъ, и вредъ ея воздѣйствія... Достойно вниманія, скажемъ кстати, что первый русскій ученый, творецъ новой словесности и современной нашей литературной поэзіи,-- которому по личной силѣ, по смѣлости, энергіи и разнообразію почина, не было равнаго изъ послѣдующихъ русскихъ служителей просвѣщенія,-- не принадлежалъ ни по происхожденію, ни по первоначальному образованію къ новой Россіи: онъ былъ сынъ крестьянина, стало-быть родился по а не по сю сторону, питался исперва церковными книгами, учился въ школѣ созданной еще до-Петровскою эпохою; "этими стихіями", какъ замѣтилъ еще Хомяковъ, "среди которыхъ выросла молодость Ломоносова, объясняется личная его сила, но вліяніемъ дѣла Петрова, подъ которымъ геній его окончательно развился, объясняется также -- почему ни одной изъ этихъ стихій не внесъ онъ въ словесность, почему въ его поэзіи не отразилась ни одна изъ нуждъ, ни одно изъ страданій, ни одна изъ радостей, ни одно изъ повѣрій того народа, изъ коего онъ вышелъ", и напротивъ "легла печать отвлеченности и академизма"...
Наконецъ, обзавелись мы и своими разсадниками науки, упразднившими ироническое удивленіе Ломоносова о невыпискѣ заморскихъ студентовъ. 130 лѣтъ тому назадъ учредился университетъ въ Москвѣ... 130 лѣтъ -- не совсѣмъ малый объемъ времени; теперь университетовъ насчитывается въ Россіи семь, скоро, пожалуй, будетъ ихъ восемь,-- но русской самостоятельной науки, въ истинномъ смыслѣ слова, нѣтъ и доселѣ, развѣ только въ зачаткахъ,-- но и доселѣ наши университеты -- въ качествѣ "храмовъ науки" -- только лишь пародія на университеты Западной Европы...
Мы вовсе не желаемъ оскорблять наше учащее сословіе,-- допускаемъ сколько угодно частныхъ исключеній, охотно признаемъ и ученость отдѣльныхъ лицъ, и добросовѣстное ихъ отношеніе къ своимъ обязанностямъ,-- но мы имѣемъ дѣло не съ частностями и исключеніями, а съ общими характеристическими чертами. Общій же типъ русскихъ университетовъ -- не свободная лабораторія самой науки, не то святилище ея, гдѣ она совокупными усиліями постоянно движется впередъ, отъ несомнѣннаго знанія переходя къ тщательному изслѣдованію и добыванію новыхъ данныхъ,-- гдѣ къ посильному участію въ этомъ высокомъ трудѣ, вмѣстѣ съ усвоеніемъ уже добытыхъ и признанныхъ наукою аксіомъ и положеній, пріобщается въ лицѣ студентовъ молодая любознательность и пытливость. Наши университеты -- съ ихъ экзаменами, баллами, отмѣтками, чинами и льготами -- просто-напросто учебныя заведенія перваго или высшаго разряда; наука -- учебный предметъ, а студенты -- не новопосвящаемые адепты науки, а школьники или въ положеніи школьниковъ. Не профессора и не студенты въ этомъ виноваты, а такъ поставлено дѣло историческими условіями нашего общественнаго развитія, уже отчасти очерченными нами выше.
Конечно, не ради интересовъ науки самой по себѣ учреждались русскимъ правительствомъ ея разсадники, а ради правительственной потребности въ образованныхъ людяхъ. Въ "образованныхъ", а не въ "ученыхъ". Коли нужда въ "ученыхъ", особенно въ ученыхъ спеціалистахъ, такъ съ этой нуждою правительство всегда имѣло возможность справиться самымъ нехитрымъ способомъ, имѣя таковыхъ готовый ассортиментъ у себя подъ рукою, за границей; къ этому способу оно со временъ Петра и обращалось, отчасти по удобству, отчасти по суевѣрію и робости души относительно Европы, свойственнымъ ученику относительно мастера. Да вѣдь оно и справедливо: "нѣсть ученикъ надъ учителя своего", и оригиналъ всегда предпочтительнѣе списка! Своимъ "ученымъ" какъ-то плохо вѣрилось,-- почерпнуть изъ источника представлялось словно бы понадежнѣе. Не такъ ли оно даже и теперь?... Что же касается до "образованности", то понятіе объ ней очень относительное и эластичное. Даже въ тридцатыхъ годахъ нашего столѣтія, въ эту блистательную эпоху русской словесности, Пушкинъ имѣлъ полное право опредѣлить русское образованіе словами: "мы всѣ учились понемногу, чему-нибудь и какъ-нибудь". Дли свѣтской "образованности", какая требовалась жизненнымъ обиходомъ, вполнѣ было достаточно, особенно во время о но, и особенно при русской талантливости, обладать одними передами западней науки, оставляя въ покоѣ ея зады; и ужъ за глаза всего этого было достаточно для той образованности, которая была нужна на службѣ. И университетъ вполнѣ достигалъ этой цѣли, снабжая слушателей все-же кое-какимъ научнымъ, хотя и не самымъ свѣжимъ, заграничнымъ товаромъ; все же студенты терлись около науки и оканчивали курсъ, особенно со второй четверти нынѣшняго столѣтія, съ возбужденною мыслью и вообще съ болѣе или менѣе развитою способностью логическаго мышленія,-- хотя бы съ положительными знаніями болѣе или менѣе скудными и неточными. Для служебной карьеры, повторяемъ, этого было довольно, и университетская "учоба" вся была пригнана -- не въ служенію интересамъ русской народности, въ смыслѣ разработки ея внутренняго духовнаго содержанія, а къ русскому служебному строю, внѣ котораго впрочемъ долго, очень долго, почти и не мыслилось въ общественной русской средѣ человѣческое бытіе. Университетъ получилъ значеніе корридора, который велъ къ гражданской служебной карьерѣ въ званіи чиновника, врача и учителя. При самомъ вступленіи своемъ въ университетъ, студентъ уже числился въ XIV классѣ и становился "его благородіе"; успѣшное окончаніе курса наукъ давало счастливцу званіе "губернскаго секретаря" или "коллежскаго", XII или X классъ (докторъ же наукъ, тотъ ужъ прямо переваливалъ черезъ титулярнаго совѣтника и коллежскаго ассессора!). Простой смертный безъ университетскаго аттестата, будь онъ ученѣе Гумбольдта, вступя на службу, долженъ былъ бы чуть не десятокъ лѣтъ дослуживаться до чина даруемаго кандидатскимъ дипломомъ! Такимъ образомъ участь цѣлой жизненной карьеры рѣшалась (рѣшается и теперь) экзаменомъ, хорошими или дурными баллами: отъ профессора зависѣло отмѣткою своею погубить или спасти молодаго человѣка; для послѣдняго весь интересъ ученія сосредоточивался на тройкѣ или пятеркѣ, на билетѣ, который, прихотью судьбы, попадется ему при экзаменѣ,-- этой своего рода лотереѣ. Самое же знаніе предмета опредѣлялось соотвѣтствіемъ отвѣта содержанію профессорскихъ лекцій: недостаточно было знать положительныя аксіомы науки,-- нужно еще отвѣчать непремѣнно въ духѣ и смыслѣ профессорскихъ, подчасъ произвольныхъ и вовсе не научныхъ, толкованій, въ его вкусѣ... В для большинства -- сдать экзаменъ неудачно (хотя бы неудача была совершенно случайна, не свидѣтельствовала ни о невѣжествѣ, ни о неспособности) значило, да и значитъ -- проп а сть, обратиться въ никудышку, въ изгоя. Куда же ему въ самомъ дѣлѣ дѣваться?... Что же тутъ общаго съ германскими студентами, и благопріятно ли такое школьническое и карьеристское отношеніе къ наукѣ для ея благотворнаго возрощенія?
Въ первыя десятилѣтія, даже до конца первой четверти нашего столѣтія, все это выдавалось еще нерѣзко; неудобства почти и не ощущались. Университеты нисколько не страдали переполненіемъ. На службу можно было пробираться и помимо университета, особенно въ судебныя учрежденія, куда столбовое дворянство до 1840 г. (до перваго выпуска изъ Училища Правовѣдѣнія) даже совѣстилось и направляться, и куда шли преимущественно такъ-называемые разночинцы. Оно безъ затрудненія находило средства достигать образованія минуя казенныя учебныя заведенія, и едвали общій уровень, не учености конечно, а "образованности" въ дворянствѣ въ вѣкъ Александра I стоялъ не выше, чѣмъ въ послѣдующую эпоху. Это объясняется громаднымъ наплывомъ въ Россію, послѣ французской революціи, болѣе или менѣе просвѣщенныхъ, эмигрантовъ, которые стали поступать въ дворянскія семейства учителями, открыли множество пансіоновъ, и дѣйствительно давали своимъ ученикамъ лучшее, во всякомъ случаѣ болѣе блестящее, изъ первыхъ, образованіе чѣмъ въ тогдашнихъ университетахъ. Таково было воспитаніе большей части нашихъ замѣчательнѣйшихъ дѣятелей въ литературѣ и на службѣ первой половины этого столѣтія. Въ царствованіе Александра I существовали своего рода государственные экзамены въ видѣ коммиссій при университетахъ, гдѣ можно было сдавать экзаменъ для поступленія на службу не слушая лекцій въ университетѣ. Съ уничтоженіемъ же этихъ экзаменаціонныхъ коммиссій призывъ въ университеты сталъ постепенно усиливаться; правительство все менѣе и менѣе благопріятствовало домашнему семейному воспитанію; военная карьера, которая была въ большомъ почетѣ у дворянства, съ теченіемъ времени, вслѣдствіе водворенія болѣе суровой дисциплины и съ учрежденіемъ большаго числа кадетскихъ корпусовъ, стала менѣе привлекать къ себѣ взрослыхъ сыновей дворянскихъ,-- и съ тридцатыхъ годовъ, особенно же съ сороковыхъ, съ улучшеніемъ и гимназій и самихъ университетовъ, "университетское образованіе" становится какъ бы принадлежностью дворянскаго быта. (Слѣдуетъ исключить, разумѣется, ту массу дворянъ, которая находила возможность размѣщать своихъ дѣтей по разнымъ казеннымъ же, спеціальнымъ учебнымъ заведеніямъ, также высшаго разряда, въ которыхъ однако комплектъ учащихся, въ противность университетамъ, былъ точно опредѣленъ и крайне ограниченъ.) Да и независимо отъ стараго дворянства, контингентъ чающихъ либеральныхъ профессій и чиновной карьеры увеличился самъ собою вслѣдствіе прироста населенія, особенно же вслѣдствіе сильнаго размноженія "разночинцевъ" и чрезвычайно участившагося перехода съ той стороны по сю сторону, изъ "неблагородной" въ "благородную", изъ низшихъ классовъ въ "господа". Мы нисколько не отрицаемъ при этомъ у многихъ искренняго влеченія къ образованію, но оно было осложнено и иными побужденіями, и во всякомъ случаѣ влекло за собою разрывъ съ прежнимъ, "низшимъ" бытомъ.