Съ водвореніемъ, въ концѣ шестидесятыхъ годовъ, классической системы въ гимназіяхъ, имѣвшимъ цѣлію поднять уровень науки въ самомъ университетѣ, число воспитанниковъ въ гимназіяхъ и студентовъ въ университетахъ стало быстро и рѣзко увеличиваться, до такой степени, что теперь въ гимназіяхъ недостаетъ и мѣстъ, а университеты, несмотря даже на значительный процентъ гимназистовъ неполучающихъ аттестата зрѣлости, принимаютъ мѣры противъ избытка студентовъ. Про юношество воспитывающееся по нашей классической системѣ никакъ ужъ нельзя сказать, что оно учится "чему-нибудь и какъ-нибудь"; но подняла ли она уровень науки въ университетахъ -- пусть отвѣтятъ на этотъ вопросъ сами профессора; мы не имѣемъ положительныхъ данныхъ для отрицательнаго отвѣта, и еще менѣе для положительнаго... Несомнѣнно одно: удвойте, утройте число классическихъ гимназій,-- онѣ такъ же будутъ полны учениковъ. Служитъ ли это, однако, доказательствомъ потребности въ болѣе основательномъ, строгомъ образованіи, чѣмъ прежде? къ наукѣ ли влеченіе гонитъ въ гимназію всю эту массу учащихся?... Какъ ни правы защитники классицизма съ отвлеченной точки зрѣнія на воспитаніе и съ точки зрѣнія чистыхъ интересовъ науки, но вѣдь условія нашего быта, нашего общественнаго строя и всей внѣшней постановки образованія въ Россіи нисколько не измѣнились.
Настоящій приливъ учениковъ чающихъ классическаго образованія объясняется многими посторонними наукѣ причинами, между прочимъ просто невозможностью поступить въ университетъ (поступленіе въ который стало въ дворянскомъ быту уже властительнымъ обычаемъ) иначе какъ съ гимназическимъ аттестатомъ зрѣлости,-- при все болѣе и болѣе, между тѣмъ, возрастающей дороговизнѣ домашняго воспитанія и все болѣе и болѣе возрастающемъ обѣднѣніи дворянства, при его почти повальномъ бѣгствѣ изъ деревень и необходимости обезпечить за своими дѣтьми службу или профессію,-- т. е. кусокъ хлѣба, право на который дается только и только университетомъ... Но самымъ "могучимъ двигателемъ просвѣщенія" теперь въ Россіи и самою главнѣйшею причиною переполненія гимназій и университетовъ является, сопряженная съ классическимъ университетскимъ образованіемъ, льгота отъ воинской по! Попробуйте уничтожить эту льготу -- и мигомъ на половину убавится у васъ и студентовъ, и гимназистовъ (начиная съ Евреевъ)!...
Во всякомъ случаѣ для огромнѣйшей массы учащихся -- ученіе теперь болѣе чѣмъ когда-либо -- есть только средство для полученія средствъ къ жизни, а потому, съ точки зрѣнія карьеры и хлѣба, введеніе классической системы, въ настоящей ея обстановкѣ, является мѣрою одностороннею и принудительною до суровости. Дѣло поставлено такъ: классицизмъ или голодъ,-- и волей-неволей ломятся въ классическія гимназіи, какъ въ преддверіе университета съ его перспективой хлѣба и карьеры, масса такихъ, которые ни малѣйшаго призванія къ наукѣ не имѣютъ, и которые, промучась въ гимназіи чуть не до 20-лѣтняго возраста и не попавъ въ университетъ, становятся уже неспособными начинать учебный путь сызнова для какого-либо техническаго поприща. Если бы реальныя училища (которыхъ къ тому же очень мало) не были поставлены у насъ преднамѣренно въ черномъ тѣлѣ, еслибъ они обезпечивали учащимся кусокъ хлѣба и нѣкоторое общественное положеніе, и были бы предметомъ такихъ же правительственныхъ попеченій какъ и классическія, огромный процентъ гимназистовъ-классиковъ перевалила бы въ реальныя, не только безъ малѣйшаго ущерба для науки и общественнаго развитія, но и съ великимъ, великимъ благомъ!
Нужды нѣтъ, замѣтятъ нѣкоторые: пусть хоть насильственными, хоть искусственными мѣрами насаждается и распространяется высшее и серьезное образованіе въ Россіи. Но можно ли ожидать какого-либо плодотворнаго добра отъ науки, насаждаемой такимъ способомъ? Противъ наплыва лишнихъ студентовъ въ университеты ратуютъ даже и въ Германіи. Въ запискахъ знаменитаго ученаго юриста Блунчли читаемъ, что будучи профессоромъ университета въ Мюнхенѣ, онъ подалъ королю записку о необходимости сократить число притекающихъ слушать лекціи въ этомъ университетѣ. Баварія считается, или считалась, самою отсталою землею въ Германія по части науки,-- почему водвореніе послѣдней и стало предметомъ особенной заботливости королей Лудвига и Макса: профессора привлекались высокими окладами и разными почестями, студенты -- дешевизною ученія и дальнѣйшимъ покровительствомъ. Находя, что среднія учебныя заведенія поставлены въ Баваріи хорошо, а между студентами множество плохихъ и имѣющихъ въ виду вовсе не науку, а выгодную профессію и карьеру, Блунчли признавалъ необходимымъ: высоко поднять денежную плату за университетское образованіе, съ обильнымъ, притомъ, учрежденіемъ стипендій для даровитыхъ бѣдняковъ. Высокая цѣнность высшаго образованія во всѣхъ прочихъ германскихъ университетахъ установилась издавна сама собою, и не вызываетъ, кажется, никакихъ порицаній со стороны населенія; но предлагаемая какъ сознательный, искусственный способъ тормозить приливъ учащихся, она не можетъ не оскорблять нравственнаго чувства, дѣлая науку какъ бы привилегіею капитала. У насъ же подобная мѣра была бы, кажется, особенно неудобною: въ Россіи высшее образованіе искони стало законнымъ достояніемъ и нормальнымъ врываніемъ двухъ классовъ: средняго, теперь большею частью небогатаго дворянства, и совсѣмъ почти бѣднаго -- духовнаго сословія: едвали было бы справедливо оттѣснить ихъ отъ университетовъ въ пользу богатыхъ Евреевъ и "буржуазіи" (какъ благоговѣйно величаетъ "Русскій Курьеръ" нашъ торгующій классъ)... Но во всякомъ случаѣ, если эта мѣра предположена въ новомъ университетскомъ уставѣ, то, при сохраненіи нынѣшняго status quo гимназическаго образованія, не значитъ ли это: насильственно или искусственно загоняя учениковъ въ классическія гимназіи, подводить ихъ -- въ чаяніи карьеры и куска хлѣба -- къ порогу двери и затѣмъ дверь эту захлопнуть имъ на носъ и запереть? Куда же имъ дѣться? Обезпечены ли для бѣдныхъ обладателей гимназическаго аттестата зрѣлости -- другія поприща и способы зарабатыванія хлѣба?...
Мы говорили до сихъ поръ о студентахъ: позволимъ себѣ сказать нѣсколько словъ о "русской наукѣ" и профессорахъ. И въ этомъ отношеніи наши университеты до сихъ поръ -- пародія на германскіе. Тамъ наука движется свободной конкурренціей своихъ дѣятелей; профессора какъ бы постоянно подъ контролемъ: профессору нельзя отстать отъ своей науки, потому что въ случаѣ отсталости онъ лишится слушателей, которые тотчасъ перейдутъ къ другому профессору или приватъ-доценту, стоящему на уровнѣ съ научнымъ прогрессомъ; тамъ профессору нельзя повторять одно и то же, не обновляя своего курса новыми изслѣдованіями; еще менѣе возможно преподавать лишь чужое, а не свое. Требуется постоянный самостоятельный трудъ. У насъ же до послѣднихъ временъ преподавалось только чужое или съ чужихъ словъ; избирался какой-либо знаменитый авторитетъ иностранный, и по немъ составлялось изложеніе науки, т. е. "предмета", напримѣръ: римское право по Савиньи, уголовное по Миттермайеру, политическая экономія по Сею и т. п. Такъ дѣлалось въ старину; такъ, можетъ-быть нѣсколько въ иномъ видѣ, дѣлается и теперь (за нѣкоторыми исключеніями). Русская мысль даже и не предъявляла претензія на самостоятельность, а покорно слѣдовала толчку, заданному ей Петровой реформой. Сначала "читали" науку просто по какому-либо иностранному руководству, и читали десятки лѣтъ, пока наконецъ рѣшались замѣнить его другимъ, болѣе новымъ; потомъ началась командировка молодыхъ кандидатовъ въ профессора за границу для подготовленія. Возвращаясь изъ чужи, съ богатою добычею новѣйшихъ результатовъ чужаго труда, съ "послѣднимъ словомъ науки", опять-таки чужими сказаннымъ, они,-- особенно талантливые изъ нихъ,-- на первыхъ порахъ сильно оживляли свои каѳедры, возбуждали горячій интересъ въ слушателяхъ. Но затѣмъ, это "послѣднее слово" такъ большею частью и оставалось для нихъ послѣднимъ въ теченіи 25 лѣтъ, т. е. вплоть до окончанія "заслуженной профессуры" и до полученія генеральскаго чина, звѣздъ и лентъ: эти отличія, какъ извѣстно, неотвратимы для нашихъ мужей науки почти какъ рокъ, благодаря привилегіи ученаго званія въ выслугѣ чиновъ. Всякій въ молодыхъ годахъ вступающій на каѳедру вольнодумцемъ, скептикомъ, отрицателемъ, всенепремѣнно съ теченіемъ лѣтъ, даже безъ всякихъ старательствъ, имѣетъ украситься орденами, стать "его превосходительствомъ и кавалеромъ" -- за 25-лѣтнее повтореніе одного и того же курса, болѣе или менѣе полинявшаго, выдохшагося, лишь изрѣдка поновляемаго новыми выдержками изъ вновь выписанныхъ иностранныхъ книжекъ... Да какъ же и быть иначе? Да и къ чему? Конкуррентовъ нѣтъ, а при университетской автономіи нѣтъ и опасности отъ посторонняго начальственнаго контроля; студенты же,-- что бы и какъ бы профоссоръ ни читалъ,-- все-таки обязаны сдавать экзаменъ не изъ чего другаго, какъ изъ его же преподаванія; для облегченія же литографируются лекціи, которыя такъ и переходятъ отъ одного поколѣнія къ другому. Такимъ образомъ русскіе профессора (за малыми исключеніями) -- только передатчики чужой, не творцы и не двигатели русской науки. Знаемъ, что при одномъ этомъ послѣднемъ словѣ они готовы хоромъ воскликнуть, что наука-де "одна", что наука-де "не знаетъ національности" и т. д., и т. д.; однакоже ихъ учителя-Нѣмцы названія "германской науки" нисколько не отвергаютъ, прекрасно разумѣя, что если истины науки и составляютъ общечеловѣческое достояніе, то каждый народъ призванъ въ мѣру и по свойству своего генія самостоятельно участвовать въ раскрытіи этихъ истинъ. Конечно, есть научные предметы, по которымъ не имѣется и заграничныхъ образцовъ, хоть бы русская исторія напримѣръ: въ этой области мы и имѣемъ нѣсколько замѣчательныхъ и обширныхъ трудовъ,-- но и сюда мысль, пріобыкшая пресмыкаться предъ авторитетомъ западно-европейской науки, умѣла вносить воззрѣнія и мѣрила совершенно чуждыя русскому національному духу. Нужно ли пояснять, что такое ученое идолопоклонничество предъ Западомъ не въ состояніи вообще осмыслить себѣ историческія правовыя и бытовыя явленія русской жизни? Оно не можетъ подогнать ихъ подъ извѣстную, заученную еще со школьной скамьи, норму явленій западно-европейскихъ, а потому, большею частью, и относится къ своимъ -- съ высокомѣрнымъ презрѣніемъ. Оно не способно питать въ себѣ и даже постигать иныхъ идеаловъ, кромѣ чуждыхъ. Вотъ почему и учащееся въ русскихъ университетахъ юношество большею частью воспитывается въ отрицательномъ отношеніи къ своей землѣ, къ своей народности и лишено всякихъ истинно-національныхъ идеаловъ. А при такомъ отрицательномъ отношеніи, на что же другое роковымъ образомъ и осуждено это юношество, какъ не на вредную отвлеченность, падкую до чужихъ, готовыхъ, противонародныхъ идеаловъ, за неимѣніемъ и невѣдѣніемъ своихъ?...
Нельзя видѣть во всемъ этомъ лично вины нашихъ ученыхъ профессоровъ: они лишь продуктъ Петербургскаго періода нашей исторіи. Къ оправданію же ихъ не совсѣмъ научнаго отношенія даже и къ западной-то наукѣ можетъ также служить то фальшивое положеніе, въ которомъ вообще поставлена наука въ Россіи. Университетъ нашъ -- казенный, правительственный, профессора -- на жалованьѣ, чиновники и сановники отъ науки; слушать профессоровъ для студента обязательно подъ страхомъ лишенія чина, льготъ и правъ, даруемыхъ правительствомъ за успѣшное окончаніе курса. По условіямъ такого положенія слѣдовало бы, повидимому, и наукѣ согласоваться во всемъ съ видами и потребностями правительства,-- но наука казенная... это уже не наука! Мы вполнѣ раздѣляемъ мнѣніе высказанное въ "Московскихъ Вѣдомостяхъ", въ 179 No, о необходимости для экзаменовъ отдѣлить въ наукѣ обязательное отъ необязательнаго, аксіому отъ гипотезы, и предоставить затѣмъ полную свободу серьезной, добросовѣстной научной пытливости и изслѣдованію. Гораздо ранѣе, еще 30 лѣтъ тому назадъ, заявлялъ то же самое (только не касаясь вопроса объ экзаменахъ) Хомяковъ -- въ своей "Запискѣ о воспитаніи въ Россіи", напечатанной въ первый разъ въ "Днѣ" 1861--62 года. "Наукѣ -- писалъ онъ -- должна принадлежать свобода мнѣнія и сомнѣнія", и на этомъ основывалъ отличіе высшаго академическаго курса... Теперь что же выходитъ? Такъ какъ направлять науку, опредѣлять ей рамки правительство не можетъ, да это и выше его компетенціи, то и выходитъ, что наука у него вѣчно подъ подозрѣніемъ, и отношенія его къ ней далеко не искренни, исполнены недовѣрія: надзоръ за ея поведеніемъ то усиливается, то ослабляется,-- и свобода,-- этотъ необходимѣйшій элементъ научнаго жизненнаго процесса,-- является на каѳедрѣ какъ контрабанда или же съ фальшивою, нездоровою заманчивостью запретнаго плода. Въ то же время этотъ запретный плодъ, эта контрбанда, въ силу казенныхъ же правилъ университетскаго преподаванія, становится для студента предметомъ обязательнаго не только знанія, но и усвоенія. Предположимъ, напримѣръ, что профессоръ-юристъ отрицаетъ существованіе высшей абсолютной нравственной правды и признаетъ за нравственною истиною лишь относительное значеніе. Это -- его личное мнѣніе или даже одно изъ новѣйшихъ ученыхъ мнѣній. Прилежный студентъ обязанъ вытвердить это отрицаніе какъ обязательную для него аксіому науки, и если на экзаменѣ плохо отрицалъ безусловность нравственной правды, то ему -- двойка; хорошо отрицалъ -- награждается за это высшимъ балломъ -- пятеркой, а затѣмъ дипломомъ, чиномъ, льготами и правами!
О какой же тутъ наукѣ можетъ, въ серьезномъ смыслѣ слова, идти рѣчь, и не пародія ли, скажемъ снова, наши "храмы науки" на тѣ, гдѣ наука истинно движется и живетъ?
"Это возмутительнѣйшая хула на русскіе университеты, русское просвѣщеніе" -- заголосятъ многіе. Постойте. Мы первые утверждаемъ, что наши университеты, каковы бы тамъ они ни были, имѣли огромное и полезное значеніе для развитія русскаго общества; что вполнѣ правы всѣ тѣ, которые съ умиленіемъ и благодарностью вспоминаютъ годы проведенные въ alma mater. Самое это сборище трехсотъ, пятисотъ и болѣе юношей разныхъ сословій и положеній, но на равныхъ правахъ и безъ сословныхъ различій, уже не въ видѣ школьниковъ, безъ дядекъ и гувернеровъ,-- самый тотъ первый и въ прежнія времена единственный періодъ общественной въ Россіи жизни, да еще на самой лучшей порѣ лѣтъ, во имя просвѣщенія и другихъ возвышенныхъ идеаловъ, которымъ такъ легко и хорошо вѣрится въ эти годы,-- все это дѣйствовало благотворно-возбудительнымъ образомъ на молодые умы. Двѣ-три блестящія мысли, услышанныя съ каѳедры, кое-какія новыя смѣлыя научныя гипотезы -- вызывали работу живаго ума, хотя плодили, конечно, только общіе "взгляды и нѣчто", нагоняли тучи идеаловъ неясныхъ, неопредѣленныхъ, для Россіи, положимъ, подчасъ никуда негодныхъ и даже вредныхъ, но всегда "возвышенныхъ..." Положительныхъ свѣдѣній получалось мало: ученыхъ мужей университетъ не творилъ (ихъ творили германскіе университеты, куда жаждущіе знанія и науки послѣ русскаго университетскаго курса и отправлялись). Но- все же онъ облагораживалъ души, вселялъ уваженіе къ наукѣ, около которой, повторяемъ, юноши терлись. Возбуждалась дѣятельность сознанія, и этого, на ту пору, для русской талантливости было довольно. "Учили хуже, учились лучше", говоритъ Погодинъ, сравнивая свое университетское время съ позднѣйшимъ. Это едвали не остается истиною и теперь. Прочтите также воспоминаніе объ университетѣ K. С. Аксакова, окончившаго курсъ въ 1835 г. И странно: университетъ какъ бы служилъ только поводомъ, предлогомъ, центромъ, около котораго лишь группировалась умственная жизнь молодыхъ лѣтъ, еще свободная отъ заботъ служебныхъ и иныхъ. Такъ въ половинѣ и концѣ тридцатыхъ годовъ обуяла умами молодежи германская философія, въ особенности Гегель,-- а въ университетѣ даже и каѳедры философіи не было, самое имя Гегеля едвали произносилось! Направленіе же народное русское, такъ-называемое славянофильское, сложилось уже совершенно внѣ стѣнъ университета... Въ сороковыхъ годахъ появилось въ Московскомъ университетѣ не мало молодыхъ даровитыхъ профессоровъ учившихся за границей) свѣжепомазанныхъ елеемъ европейской науки. Вліяніе ихъ было громадное,-- но именно только вліяніе: они передавали не столько науку, сколько направленія и общія, до науки мало относившіяся воззрѣнія, которыя и породили даже особую кличку: "люди сороковыхъ годовъ..." Все же это была жизнь ума" а не сонъ,-- на который безъ университетовъ, какъ они съ точки зрѣнія, напримѣръ, германской ни были плохи, была бы, по всей вѣроятности, осуждена русская мысль. Возбуждалась дѣятельность сознанія,-- вотъ что было хорошо, но, говоря по правдѣ, это сознаніе шло большею частью кривыми путями, подъ воздѣйствіемъ иностранныхъ воззрѣній и критеріумовъ, и это уже никуда не годилось. Нынѣ, кажется, эта кривизна дошла уже до своего апогея... Положимъ, пугаться такой кривизны въ Россіи, гдѣ слава Богу масса народная еще довольно свободна отъ вліянія на нее современныхъ русскихъ университетовъ, особенно нечего; ужъ и поговорка такая русская есть: куда кривая не вынесетъ! но это нисколько не избавляетъ насъ отъ обязанности избѣгать ложныхъ путей и выправлять общественное сознаніе...
Новый университетскій уставъ, еще не получившій пока силы закона и не опубликованный, долженъ повидимому внести большія измѣненія въ дѣло высшаго образованія въ Россіи... Важность этихъ измѣненій мы усматриваемъ, основываясь на статьѣ "Московскихъ Вѣдомостей", именно въ признаніи принципа свободы научнаго мнѣнія и сомнѣнія,-- не знаемъ только -- какъ и насколько онъ проведенъ. Вопросу же объ автономіи университетской, объ усиленіи власти попечителя и ректора мы съ своей стороны не придаемъ большаго значенія. По тому образцу, который мы имѣемъ передъ глазами, мы не имѣемъ повода питать особенное сочувствіе къ "автономіи". Если составъ профессоровъ хорошъ, если они, кромѣ учености и талантовъ, вполнѣ добросовѣстны, такъ автономія -- хорошее дѣло; но при другомъ составѣ -- автономія великое зло, обращается въ клику, партію, котерію, замкнутый кружокъ, всего менѣе допускающій свободу мнѣній въ наукѣ, какъ скоро эти мнѣнія чужды господствующей въ кружкѣ тенденціи. Вообще же, по нашему мнѣнію, автономія замкнутая, негласная, внѣ всякаго общественнаго контроля, вещь ненормальная. Съ другой стороны, усиленіе власти попечителя и ректора можетъ быть и добромъ, можетъ стать и зломъ, смотря по личнымъ качествамъ этихъ лицъ. Присутствіе качествъ непремѣнно добрыхъ ничѣмъ вѣдь не застраховано. Въ самомъ высшемъ правительствѣ, въ министерствѣ напримѣръ, съ перемѣною лицъ могутъ мѣняться и разныя "усмотрѣнія...." Былъ попечителемъ графъ Строгановъ, но можно себѣ представить попечителемъ и графа Закревскаго. Да и самый графъ Строгановъ,-- этотъ, безспорно благороднѣйшій изъ людей, мужъ непреклоннаго долга и христіанинъ,-- боялся какъ огня направленія такъ-называемаго славянофильскаго, т. е. русскаго національнаго, признавая его "демократическимъ", и ревниво оберегалъ университетъ отъ вторженія въ число профессоровъ кого-либо изъ представителей этого направленія....
Но какъ бы ни измѣняли университетскій уставъ, едвали можно ожидать существенно благихъ послѣдствій отъ этихъ измѣненій, если останется въ силѣ то, что самымъ существеннымъ образомъ обусловливаетъ у насъ весь ходъ общественнаго воспитанія. Мы разумѣемъ: чины, льготы, права и привилегіи съ перспективою хлѣбныхъ либеральныхъ профессій и казенныхъ служебныхъ мѣстъ, связанныя съ высшимъ образованіемъ или точнѣе съ университетскимъ курсомъ. Высшее образованіе не должно быть искусственно и насильственно отождествлено съ хлѣбомъ насущнымъ, въ буквальномъ смыслѣ послѣдняго слова. Для того именно, чтобъ насадилась у насъ истинная, серьезная наука, необходимо обезпечить возможность добывать себѣ кусокъ хлѣба и помимо университета, путемъ средняго, не одного классическаго, но и реальнаго или техническаго образованія: тогда только станетъ возможнымъ поднять уровень науки не на словахъ, а на дѣлѣ, не возбуждая никакого ропота, не плодя тысячей несчастныхъ, высаженныхъ изъ своей бытовой колеи и не попавшихъ въ другую,-- не заманивая въ университетъ юношей, по своему общественному положенію и личнымъ способностямъ къ высшему образованію вовсе не призванныхъ. Необходимо, прежде всего, перегнуть въ противоположную сторону этотъ пагубный сгибъ общественной жизни, благодаря которому все и всѣ тянутся въ "господа", въ "благородія", къ кормленію на государственный счетъ, и всякое честное ремесло почитаютъ для себя "низкимъ".