Изъ газеты "Русь".
Москва, 1-го мая 1884 г.
Ни на чемъ такъ не отражается убожество національнаго духа въ петербургской администраціи, какъ на положеніи нашей Западной окраины вообще, а Сѣверо-Западнаго края въ особенности. Правда, это убожество не отъ дня сего, не случайное и даже не произвольное, а можно сказать -- традиціонное, унаслѣдованное, завѣтъ дорогой с.-петербургской старины, которому новѣйшіе администраторы, къ чести ихъ молвить, даже и не совсѣмъ вѣрны,-- такъ что администраторамъ временъ Александра I они показались бы, навѣрное, дерзновенными отступниками, пожалуй, horribile dictu -- "націоналами" или "шовинистами"... Однакожъ, такою дифференц і альною оцѣнкою силы народнаго самосознанія въ нашихъ руководительныхъ и властныхъ сферахъ -- въ настоящую пору утѣшиться трудно. Если въ началѣ нынѣшняго столѣтія дѣлами внѣшней политики Россіи могъ управлять польскій магнатъ -- будущій мятежникъ и негласный круль польскій Адамъ Чарторыйскій, то, разумѣется, въ наши дни этого случиться yжe не можетъ; если при Александрѣ I русское правительство искренно совѣстилось владѣть отъятыми отъ Польши провинціями, т. е. Заднѣпровскою Украйной и Бѣлоруссіей -- этимъ древнимъ, цсконно-русскимъ краемъ, колыбелью и основою Русскаго государства; если, стыдясь своей народности, словно первороднаго грѣха, преклоняясь, въ самоуничиженномъ сознаніи своего варварства предъ высшею польскою цивилизаціей, оно охотно содѣйствовало пущему укрѣпленію среди Малорусовъ и Бѣлорусовъ, а также и Литовцевъ, польской національности, и замышляло даже отторгнуть отъ Россіи цѣлыя девять губерній, съ тѣмъ чтобъ присоединить ихъ къ администраціи новосозданнаго Царства Польскаго,-- то конечно, въ сравненіи съ такими гигантами національнаго самоотреченія, самоотрицатели современные не болѣе какъ пигмеи. По каждая дѣятельность мѣряется мѣрой своей эпохи,-- и если мы помянули старину, впрочемъ вовсе не давнюю, то лишь для того, чтобъ очертить административную судьбу этой части Русской Имперіи, въ особенности Сѣверо-Западной -- подъ русскимъ владычествомѣ.
Разница правительственной дѣятельности первой четверти столѣтія съ послѣдующими заключается не только въ объемѣ національнаго самоотреченія, но и въ качествѣ. Во времена Александра I оно исповѣдывалось откровенно, являлось не только чистосердечнымъ увлеченіемъ, но и дѣйствіемъ отчетливаго убѣжденія и воли. Администрація того времени отражала въ себѣ общее настроеніе высшихъ руководящихъ классовъ русскаго общества. А въ нихъ насильственный Петровскій переворотъ въ теченіи вѣка совсѣмъ уже замирился, вошелъ въ плоть и кровь; непосредственное чувство русской народности, къ началу XIX столѣтія, было уже почти совсѣмъ вытравлено воспитаніемъ, благодаря въ особенности обильнѣйшему наплыву французскихъ эмигрантовъ, искавшихъ тихаго и выгоднаго убѣжища въ Россіи отъ революціонныхъ бурь. Русскіе образованные люди стали теперь и сами, добровольно,-- не по принужденію, какъ во время оно,-- пускаться въ погоню за послѣднимъ словомъ западной науки и цивилизаціи; а таковымъ словомъ была философія энциклопедистовъ. О народномъ самосознаніи въ ту пору не могло еще быть и рѣчи. Если нашествіе Наполеона и содѣйствовало могущественнымъ образомъ зарожденію этого самосознанія то только въ юномъ еще подроставшемъ поколѣніи: современники же ограничивались "патріотизмомъ". Но какъ ни доблестно было проявленіе ихъ патріотизма при защитѣ отечества, все же ревновали они о національной самобытности въ смыслѣ лишь исключительно политическомъ, внѣшнемъ, а не духовномъ. Это было, впрочемъ, вполнѣ понятно. Связь съ историческими преданіями была порвана; русская исторія (на что мы уже указывали), по мнѣнію Сперанскаго, должна была считаться только съ Петра; глубокій мрйкъ невѣжества относительно родной старины и роднаго народа одѣвалъ, словно туманомъ, культурные верхи Русской земли: безсмертный трудъ Карамзина еще не успѣлъ воздѣйствовать на русское общество. Положеніе Вѣнценоснаго ученика женевскаго республиканца Лагарпа на Русскомъ престолѣ было поистинѣ трагическое: Монархъ изнывалъ подъ нравственною тяжестью внутреннихъ въ немъ самомъ противорѣчій,-- въ борьбѣ между внушеніями западныхъ доктринъ, усвоенныхъ имъ съ дѣтства, и требованіями русской практики, ему мало вѣдомой, мало понятной, и мало сочувственной,-- отъ необходимости выбора, однимъ словомъ, между Сперанскимъ и Шишковымъ, этими двумя яркими представителями двухъ яркопротивоположныхъ направленій. Но въ рѣшительныя мгновенія опасности, въ 1812 г. напримѣръ, Александръ. (умѣлъ стоять на высотѣ своего великаго званія. Въ лицѣ Русскаго самодержца Россія, побѣдивъ Наполеона, явилась въ Западной Европѣ не только освободительницею, но и умиротворительницею, носительницею высокаго нравственнаго начала. Тѣмъ не менѣе, у себя дома, по минованіи опасности, Императору приходилось дѣйствовать въ тѣхъ же условіяхъ невѣдѣнія историческихъ преданій и интересовъ своего народа. Такъ, не довольствуясь созданіемъ Царства Польскаго, онъ предалъ Западно-Русскій край въ полное хозяйство пользовавшимся, благодаря Чарторыйскому, его особенною симпатіей Полякамъ,-- такъ что этотъ край, подъ русскою властью, въ течевіи его царствованія, былъ ополяченъ несравненно успѣшвѣе и сильнѣе чѣмъ въ теченіи вѣковъ польскаго владычества... Къ счастію для Россіи, польскій мятежъ вспыхнулъ не при немъ, а при Императорѣ Николаѣ, который лично былъ совершенно чуждъ космополитическимъ тенденціямъ и либеральному идеализму своего брата. Пламя мятежа озарило явно и грозно бездну, рытую втайнѣ польскимъ фанатизмомъ для Русской державы, для русскаго населенія Украйны и Бѣлоруссіи. Казалось бы, должно оно было внести евѣтъ, и свѣтъ не мерцающій, въ государственное самосознаніе русскихъ правителей. Но не такъ-то легко было разсѣять туманъ, навѣянный на мысль и чувство верхнихъ слоевъ русскаго образованнаго общества, а съ ними и администраціи. Государь Николай Павловичъ, безъ сомнѣнія, яснѣе большинства своихъ ближайшихъ совѣтниковъ разумѣлъ истинную опасность, грозившую Россіи; только его личная твердость и дала новое направленіе русской политикѣ относительно Царства Польскаго и Западной окраины Русскаго царства. Но даже и его энергія парализовалась глухимъ противодѣйствіемъ окружавшей его среды или просто скудостью въ ней національнаго духа. Русская мысль, хотя уже и начала освобождаться изъ плѣна, но лишь въ передовыхъ русскихъ людяхъ. Замѣчательно, что въ представителяхъ Александровскаго вѣка, какимъ былъ напримѣръ, да и остался всю жизнь, князь П. А. Вяземскій, знаменитые стихи Пушкина: "На взятіе Варшавы" и "Клеветникамъ Россіи" -- возбудили сильное негодованіе, и притомъ вполнѣ чистосердечное: для написанія такихъ стиховъ требовалась уже нѣкоторая независимость народнаго чувства и мышленія.
Какъ бы то ни было, съ усмиреніемъ Варшавы въ 1831 году началась новая эра не только для Царства Польскаго, но и для Западно-Русскаго края. Царство Польское, да и вообще Польшу въ ея этнографическихъ предѣлахъ, мы оставимъ теперь въ сторонѣ. Мы признаемъ необходимымъ рѣзкое отдѣленіе такъ-называемаго польскаго вопроса отъ вопроса о нашей западно-русской окраинѣ. Бывшее Царство входитъ въ составъ Русской Имперіи. Поляки, его населяющіе -- подданные Русскаго Государя, но они все же Поляки, а не Русскіе происхожденіемъ; земля эта принадлежитъ не Русскому, а Польскому племени. Да впрочемъ обрусить Поляковъ, превратить ихъ въ Русскихъ, располячить Польское племя -- такого притязанія никто въ Россіи никогда не имѣлъ и не имѣетъ, и Поляки сознательно клевещутъ, когда утверждаютъ противное. Возведеніе русскаго языка въ значеніе языка государственнаго нисколько не устраняетъ для польской науки и литературы возможности процвѣтанія, чего мы лично отъ всей души имъ желаемъ. Отъ Поляковъ требуется Россіей лишь покорность и вѣрность, отреченіе отъ вздорныхъ политическихъ мечтаній, отъ мысли о Польшѣ исторической; требуется искреннее признаніе для своей страны необходимости единства верховнаго русскаго государственнаго начала со всей Имперіей. Враждебное отношеніе къ намъ Поляковъ или, вѣрнѣе сказать, польской шляхты и интеллигенціи, свидѣтельствуетъ только о крайнемъ умственномъ ея неразвитіи, объ отсутствіи въ ней здраваго политическаго смысла, а также и высшихъ, во истину либеральныхъ -- нравственныхъ и соціальныхъ идеаловъ. Тѣснота польскаго духовнаго и соціальнаго кругозора объясняется исключительнымъ преобладаніемъ во всей ихъ исторіи шляхетской стихіи и презрѣніемъ къ массамъ народнымъ, а также въ значительной степени, едвали даже не преимущественно, религіознымъ католическимъ фанатизмомъ на іезуитской закваскѣ. Если бы Поляки были нѣсколько трезвѣе и зрѣлѣе мыслью, они бы поняли цѣну того блага, которое послала имъ судьба въ государственномъ верховенствѣ Россіи послѣ паденія Польши какъ государства,-- паденія неминуемаго, предрѣшеннаго исторіей, главнымъ виновникомъ коего были они сами, а затѣмъ и Пруссія съ Австріей. Только благодаря Россіи, подъ ея стекляннымъ или желѣзнымъ колпакомъ, сбереглось польское имя,-- сохранилась отъ разложенія, сохраняется и доселѣ отъ германизаціи польская національность,-- мало того, постепенно перевоспитывается и обогащается новыми элементами, новыми, болѣе широкими нравственными и общественными горизонтами. Ибо только Россія, вѣрная своему призванію, призвала къ гражданской жизни польскаго плебея -- крестьянина; только благодаря Россіи, идея славянства, которая лишь бытію Россіи обязана своимъ политическимъ значеніемъ и силою въ мірѣ, начинаетъ наконецъ проникать, хотя и очень еще слабо, въ самосознаніе Поляковъ.
Но иное дѣло этнографическая Польша, иное дѣло -- Западный край. Ни на Украйнѣ, ни въ Бѣлоруссіи для насъ Русскихъ нѣтъ мѣста ни сомнѣнію, ни вопросу. Край этотъ -- русскій, который Россія обязана была себѣ возвратить; великій грѣхъ тяготѣлъ бы надъ нею, еслибъ она не возвратила его себѣ, какъ только почувствовала себя въ силахъ. Ни съ какою чуждою національностью здѣсь намъ считаться нечего. Здѣсь мы -- хозяева и у себя дома, а бывшіе временные, незванные хозяева, не признающіе здѣсь npаea русской народности, могутъ или убираться вонъ, или оставаться въ званіи гостей, подчиняющихся безусловно хозяйскому уставу. Для самой ультралиберальной совѣсти здѣсь нѣтъ повода не только къ смущенію, но даже къ недоумѣнію. Задача русской политики здѣсь, казалось бы, совершенно ясна... Конечно ясна для русскаго разума, не раздвоившагося въ себѣ и не убившаго въ себѣ живаго зиждительнаго начала отступничествомъ отъ народности. Но именно русская правительственная среда даже и Николаевской поры этою-то силою русскаго разума и была еще бѣдна, независимо отъ личнаго направленія самого Государя. Да и не одна правительственная; не многимъ богаче ея была и общественная. Исторія Украйны и Бѣлоруссіи со временъ разгрома татарскаго не входила вовсе въ составъ преподаваемой съ каѳедръ исторіи Русскаго государства, и совершенно затеривалась для сознанія русскаго общества, такъ что, въ большинствѣ своемъ и къ вящему стыду своему, оно чуть ли не по прежнему продолжало считать ихъ частью Польши, насильственно отъ нея оторванною. Особенно же грѣшило русское общество невѣдѣніемъ по отношенію къ Бѣлоруссіи, такъ какъ въ Заднѣпровской Украйнѣ русское населеніе рѣзче выдавалось впередъ своею энергіею, своею характерною племенною особенностью; да за Днѣпромъ же находится и Кіевъ, значеніе котораго въ исторіи Россіи и Русской церкви вѣдомо было и самымъ ретивымъ доморощеннымъ нашимъ иностранцамъ.
Не однимъ внѣшнимъ насиліемъ обуздывалъ Государь Николай польщизну въ западныхъ губерніяхъ. Не было недостатка и въ раціональныхъ органическихъ мѣрахъ. Закрытъ былъ университетъ въ Вильнѣ и учрежденъ университетъ Св. Владиміра въ Кіевѣ. Упразднена унія: болѣе полутора милліона уніатовъ, т. е. бывшихъ православныхъ, возсоединились снова съ Православною церковью. Но недавно изданныя записки покойнаго Литовскаго митрополита Іосифа Сѣмашка, подготовившаго и совершившаго это возсоединеніе и государственнаго человѣка въ полномъ значеніи слова, живо рисуютъ намъ то противодѣйствіе или недостатокъ содѣйствія, крторые каждая мѣра, предпринятая къ выгодѣ русской народности, встрѣчала не только на мѣстѣ, но и въ Петербургѣ,-- не только отъ Поляковъ, но и отъ своихъ русскихъ сановниковъ, призванныхъ исполнять державную волю. Но свидѣтельству митрополита, только въ одномъ Императорѣ находилъ онъ себѣ неуклонно твердую, незыблемую опору для осуществленія своею великаго замысла; съ благоговѣйною признательностью вспоминаетъ онъ о Государѣ и съ горечью о большей части царскихъ сотрудниковъ и представителей верховной власти въ Сѣверо-Западномъ краѣ. И отзывы Сѣмашка нисколько не преувеличены. Борьба происходила въ самой русской средѣ,-- борьба съ равнодушіемъ, съ невѣжествомъ, съ легкомысленнымъ или только формальнымъ отношеніемъ ко всему, что касалось интересовъ русской національности, что выходило изъ области рутиннаго или казеннаго отправленія службы, требовало умственнаго напряженія и сердечнаго участія. Не въ измѣнѣ повинны были эти русскіе "дѣятели", даже не въ томъ національномъ самоотреченіи, которымъ чуть не съ гордостью украшались люди Александровской эпохи и которое въ ихъ преемникахъ переродилось въ какую-то непреоборимую сладкую привычку и невольную, безсознательную похоть. Таковыми образцами, увы, богаты мы и доселѣ въ петербургской средѣ... Какъ, по замѣчанію Гоголя, люди въ присутствіи обладателя милліоновъ испытываютъ безотчетно въ душѣ нѣкое чувство умиленной подлости,-- такъ нѣчто подобное испытывается многими и у насъ, до сего дня, въ присутствіи представителя "высшей культуры" или просто иностранца съ Европейскаго Запада: тутъ и податливость, и ласка, и заискиваніе благосклонности... Мы и до сихъ поръ по отношенію къ Европѣ похожи на parvenus, на Мольеровскаго мѣщанина во дворянствѣ, который готовъ на всякій жертвы,-- только чтобъ дворяне благоволили признать его себѣ равнымъ и забыли его мѣщанское происхожденіе... За примѣрами ходить не далеко. Исторія русскихъ изобрѣтеній, русскихъ торговыхъ и промышленныхъ интересовъ представляетъ неисчислимыя тому доказательства. Ихъ можно найти въ любомъ No "Московскихъ Вѣдомостей".
Но люди Николаевской поры все же заслуживаютъ болѣе извиненія, чѣмъ нынѣшніе. Они не подвергались тому возбуждающему дѣйствію общественнаго національнаго духа, который въ наше время проявился уже не разъ и потому игнорируемъ, быть уже не можетъ. При томъ же, лѣтъ 30 тому назадъ, общественное мнѣніе не имѣло еще ни права, ни способовъ выражаться. Безъ самосознан і я народнаго не можетъ быть и правильнаго, яснаго самосознанія государственнаго, а въ русскомъ обществѣ самосознаніе народное тогда только-что еще зачиналось. Вотъ почему и правительственная дѣятельность, при всемъ національномъ инстинктѣ и патріотизмѣ Императора Николая, не могла принести Живаго плода, не только лишена была внутренней цѣльности и творческой силы, но даже и внѣшней всесторонней послѣдовательности. Къ тому же не малымъ препятствіемъ къ располяченію края служило и крѣпостное право, съ которымъ тогдашнее правительство поневолѣ почитало себя солидарнымъ, признавая въ немъ (хотя уже и безъ сочувствія, какъ Императрица Екатерина) необходимое пока условіе государственнаго порядка. Представителями русской народности въ Западномъ и преимущественно въ Сѣверо-Западномъ краѣ были именно крѣпостные; представителями польскаго элемента, враждебнаго Россіи -- помѣщики. Правительство находилось въ положеніи очевидно фальшивомъ: для усиленія русской стихіи приходилось ослаблять власть помѣщиковъ надъ крѣпостными или ослаблять въ крѣпостныхъ повиновеніе господамъ,-- и оно отступало предъ такою задачею. Юго-западнымъ губерніямъ и въ этомъ отношеніи нѣсколько посчастливилось, сравнительно съ сѣверо-западной окраиной; нѣкоторое время управлялъ ими Д. Г. Бибиковъ, человѣкъ умный, энергическій, которому принадлежитъ мысль объ "инвентаряхъ", нѣсколько ограничивавшихъ власть помѣщика: который умѣлъ расположить къ ней Государя и даже привести ее въ дѣйствіе, за что подвергся чуть не ненависти петербургской среды, а съ ея голоса и всеобщей непопулярности -- какъ жестокосердый гонитель и притѣснитель польскихъ пановъ.
А между тѣмъ нигдѣ именно, какъ въ этихъ, возвращенныхъ себѣ Россіею Русскихъ земляхъ, не представлялось для русской власти такой необходимости въ содѣйствіи элементовъ и силъ, которые призвать къ жизни и къ дѣятельности -- такъ претило правительственной системѣ Императора Николая: мы разумѣемъ элементы и силы чуждыя сферѣ бюрократической и формально-служебной. Этотъ древній Русскій край, преимущественно Сѣверо-Западный, благодаря долговременному польскому владычеству, представлялъ ту печальную особенность, что кромѣ простонародной массы въ немъ не было никакой иной общественной стихіи, кромѣ польской: все что поднималось поверхъ нижняго народнаго слоя,-- населеніе городское, землевладѣльческое,-- все что называлось интеллигенціей, все что руководило и авторитетна воздѣйствовало на массы, все что составляло силу въ области образованія, торговли, внутренняго общественнаго самоуправленія,-- все это принадлежало къ чуждой или враждебной Россіи національности. Мѣстное дворянство -- потомки тѣхъ знатныхъ Русскихъ, которыхъ могилы красуются и доднесь на православныхъ кладбищахъ,-- измѣнило съ теченіемъ времени и своей народности, и вѣрѣ отцовъ. Торговля -- въ рукахъ Евреевъ; крестьяне въ рабствѣ, въ зависимости юридической и экономической отъ польскаго пана, а тѣ, которыхъ гоненія заставили отступиться отъ православія и которыхъ, къ несчастію, и до сихъ поръ не мало, еще къ тому же и въ духовной зависимости отъ ксендза... Православное духовенство,-- и то, которое выдержало вѣковую борьбу съ полонизмомъ и католицывмомъ, и то, которое вновь образовалось съ уничтоженіемъ уніи (этой подлой лицемѣрной сдѣлки, созданной Римскою куріею для подготовленія полнаго, совершеннаго отступничества отъ Православной церкви),-- находилось еще въ худшихъ условіяхъ жизни и внѣшняго церковнаго строя, чѣмъ духовенство во всей Россіи; а мы знаемъ, каковы "ни и въ какой степени благопріятны для живой борьбы съ любою сектою,-- не то что съ дѣятельнымъ и фанатическимъ духовенствомъ латинскимъ! Какую свободу проповѣди могъ противопоставить православный священникъ свободѣ проповѣди католическихъ ксендзовъ и монаховъ? Очевидно, что съ такими силами, какъ съ польскимъ рьянымъ, хотя бы и совершенно безнравственннымъ патріотизмомъ, зиждущимся исключительно на безправіи, на порабощеніи народномъ, какъ съ польскою развитою и дисциплинированною общественностью, дружно направленною къ единой цѣли,-- съ польскимъ католическимъ, вооруженнымъ къ тому же денежнымъ могуществомъ и поддержкою Рима, фанатизмомъ,-- очевидно что съ такими силами нравственнаго порядка трудно, невозможно бороться одною силою штыковъ, одними казенными мѣропріятіями и орудіями. Живому одушевленію враждебной интеллигенціи приходилось противополагать форменное усердіе чиновничества, систематически обездушеннаго, обезличеннаго, воспитаннаго лишь для внѣшняго исполненія или "очистки" бюрократическихъ предначертаній.
Русской общественности впрочемъ, какъ нравственной силы, не существовало въ то время и въ самой Россіи; о русской политической печати, о всемъ томъ, что могло оживить, одушевить, нравственно поддержать русскихъ людей въ борьбѣ со злыми, растлѣвающими элементами польской національности въ несчастномъ краѣ -- не было еще и помину...