Повадился ведь Васька Буслаевичь

Со пьяницы, с безумницы (*).

(*) Др. Рус. стих. собр.К. Даниловым. М. 1818 г., стр. 73.

Это доказывает нам, и даже в противоречие языку церковнославянскому, что это просто одинаковость формы творительного падежа с формою именительного падежа. Следовательно, что это именно есть неразвитость формы и первоначальное сходство или лучше тождество с формою именительного падежа, как первого и главного, сначала явившегося с своею формою и для всех падежей; пока, естественно, в новых положениях падежей не развились другие формы, обозначающие эти особенные положения. Теперь обратим еще внимание на падеж винительный, очень важный, заключающий в себе и предыдущее объяснение творительного падежа. В церковнославянском язык находится различие между именительным и винительным. Винительный имеет свою форму; но это различие находится только во множественном числемужеского рода и в единственном женского рода. В именах мужеского рода и среднего он совершенно тождествен с именительным или же вместо него употребляется и родительная форма. Добровский думает {Грамм. яз. славянского, Добровского. Спб. 1833 г., ч. 9, стр. 2, 5.}, что винительный в древнем церковнославянском языке совершенно одинаков с именительным; но он ошибается; ибо в Остромировом Евангелии {Остр. Еванг, изд. Вост. 1843 г., лист 6: и о узре Иисуса идуща, лист 7: и обрете Филипа, лист 8 на об: имам живота вечнаго, лист 19 на об: тако взлюби Бог мира, яко сына своего единочадного дасть и принять. }, уже является в винительном падеже форма родительного; по нашему мнению, это не было самобытное сходство, одинаковость, но была просто родительная форма, или лучше родительный падеж, могущий становиться на место винительного и дающий особенной оттенок отношению падежа винительного, -- винительного, ибо здесь родительный все входит в его права, становится на его место предметом действия. Пока скажем здесь только, что так как соразмерно употребляются с родительною формою и такие имена и в таком числе, где есть самостоятельная форма винительного падежа, или где не может быть винительного особенного, как в среднем роде, (употребляется же родительный непременно при отрицании): следовательно, и вообще употребление этой родительной формы есть просто употребление родительного падежа на м е сте винительного и совершенно с сохранением духа родительного падежа, в то же время совершенно могущего стать на местевинительного. И так в древних памятниках церковнославянского языка видим мы различие, существовавшее между винительным и именительным во множественном числе мужеского рода, также в единственном числе женского рода. В остальных же случаях винительный преимущественно одинаков с именительным; форма родительного падежа в винительном хотя и является, но является редко в древности. Винительный падеж у нас именно не приобрел потом собственной своей формы, именах мужеского и среднего рода; но преимущественное употребление на его местепадежа именительного, этого первого падежа, показывающего род спокойствия предмета, которое встречаем мы в древних памятниках, вместо, как потом видим, формы падежа родительного, положившего уже оттенок винительному падежу -- показывает его неразвитость. Что касается до особенной, собственной формы падежа винительного во множественном числемужеского рода, отличающей его от именительного, которого теперь мы у нас не встречаем,-- то мы не находим этого различия в наших грамотах; если же где встречается это различие, то здесь можно предположить влияние церковнославянского языка; ибо здесь видны употребления формы именительного и формы винительного, но втоже время видно, что такое различие было чуждо языку русскому; ибо часто эти формы употреблены невпопад, смешаны; видно только, что они были известны писавшему, и не более. Примеров привести мы можем довольно, но мы пока не приводим их. И так в этом случае можем мы сказать, что здесь везде употреблялась именительная форма в винительном падеже, ибо того тонкого различия не существовало. Да и наши переписчики скоро стали смешивать и упускать чуждое для них различие. Следовательно эта неразвитость винительного падежа была у нас еще сильнее, нежели в языке церковнославянском. В наших памятниках видим мы таким образом, не только такое же, но и большее употребление, чрез отсутствие различия, именительной формы в винительным падеже, нежели в языке церковнославянском. И хотя винительный падеж в именах мужеского и среднего рода в единственном числе (что и в церковнославянском) и во множественном числе, для которого в именах мужеского рода былоразличие в церковнославянском, не приобрел особенной формы, которая не лежала вовсе в языке русском, но определение и употребление его теперь, отношение, которое имеет к нему родительная форма, занявшая определенно свое место,-- все это есть уже его развитие, чего не было прежде и чего не представляют нам наши древние памятники языка, в которых, как мы сказали выше, винительный падеж является в его неразвитости.-- В церковнославянском языке имена женского рода, кончащияся на я, жда, жа, ша, ца, ча, ща {Грамм. яз. Славянского, Добровского, Спб. 1833 г., ч. 2, стр. 24--25, и Остр. Еванг., 1843. Грамм. прав. стр. 8--9.}, не изменяются в родительном падеже единственного числа, также в именительном и винительном множественного числа; но это неизмнение только видимое; здесь есть разница, ибо в родительном падеже становится не иа ( я или а ), а Ѫ. Сверх того если бы и считать это за неподвижность, то неподвижность этого падежа определена и становится правилом только в этом известном случае; это уже одно само по себе дает смелость думать, что это не есть та неподвижность, о которой говорили мы и которая во-первых не исключительна, не принадлежит такому-то роду слов; во-вторых допускает исключения, не так строга и имеет нередко подле себя другую уже более развитую свободную форму, еще не смело возникающую, часто из нее же самой. Этого мы не видим при употреблении именительной формы или лучше сходной с именительною единственного числа, вместо других вышесказанных падежей в известных случаях. В наших памятниках не встречается такого употребления; там встречается другая и теперь употребляющаяся форма в родительном падеже единственного числа, а также в именительном и винительном множественного числа женского рода. Иногда можно встретить и окончание на я, большею частию без различия иа и Ѫ; но это уже влияние церковнославянского языка, что видно и из того, что в русском не было этого Ѫ, имевшего, как думает справедливо Востоков, носовой звук, и сейчас русская речь изменяет чуждое ей окончание; оно переходит или как бы неверно в е, или просто в русское и, обыкновенно и в старину у нас употребляющееся ( от ладье, от ладьи) {Собр. Гос. гр. и дог., ч. I, грам. Новог.}.

И так сходство, которое находим мм в неподвижности, в сомкнутости форм слова языка русского с церковнославянским, кажется нам самобытным; мы исключаем отсюда, что собственно принадлежит языку церковнославянскому, как последний приведенный нами пример. Здесь это является как постороннее уже, чуждое влияние и часто искажается; но сходство русского языка с церковнославянским вообще в неподвижности, в неразвитости форм самобытно, и зависит, как нам кажется, от точки времени, от периода. Сверх того, в древнем русском языке еще более этой неподвижности, неразвитости, нежели в языке церковнославянском, в самых чистых, древних его памятниках, что еще боле доказывает наше мнение, что характер неподвижности принадлежал самобытно русскому языку и что русский язык был и в древности самобытен. Так в нашем древнем языке, в наших старинных грамотах встречаем мы в винительном падеже имен женского рода форму на а и я; стало там, где винительный мог приобрести, и приобрел в последствии свою ясно образованную форму, форму падежа именительного; следовательно здесь уже резко является характер неподвижности. Но форма винительного падежа, и теперь употребляющаяся, встречается и там подле этой формы, как бы еще неутвердившись и показывая, что это та форма, которая может измениться. Мы можем привести примеры в Новгородских грамотах, напр.; А ту грамоту, Княже, отъяль еси, а та грамота, Княже, дати ти назад. Дати тому исправа.... Великому Князю грамота изрезати, что покончали на городне на Волзе и другая грамота Новоторзьская, что в Торьжку докончали. -- А порука и целование свести. {Собр. Гос. грам. и догов., ч. 1. Грам. Новг. стр. 3, 4, 6. Грам. в государств. В. К. Василия Димитриевича, ст. 67.} Примеров много, и они доходят до самого позднейшего времени, до Петра Великого; эта крепкая форма все еще сохранялась. В древних песнях Кирши Данилова встречаем мы тоже употребление, несправедливо принимаемое Калайдовичем за сибирское. Напр: хоть нога изломить, а двери вышибить. {Древн. Росс стих., собр. Киршею Даниловым, стр. 99.} В народ до сих пор в пословицах и поговорках сохранилась эта старинная форма; напр. поговорка: рука подать. Этого употребления нет в церковнославянском язык, нет в Евангелии Остромировом, нет и у Heстора и у других. В наших грамотах встречаем мы также другое явление неразвитости. В родительном падеже множественного числа встречается форма падежа именительного множественнаго же числа, напр: что свобод Дмитриевых и Андреевых, что сельца тягнуло к тым свободам, или: а что головы поимано по всей волости Новгородской, а те поидут к Новугороду без окупа {Собр. Гос. Грам. и дог., ч. 1. Грамоты Новгородские, стр. 9, 15.}. Здесь очевидно, не может быть родительный падеж единственного числа, ибо последующие слова доказывают, что здесь говорится во множественном. Сверх того, в подтверждение того, что мы сказали, мы встречаем; с обе половине {Мы приводим здесь преимущественно Новгородские грамоты, тем болеетеперь, при общем обзоре, потому что в нихвсего болееявляется простой русский язык, народная речь, ибо грамоты шли от народа.}, именительный падеж двойственного числа, еще не утратившегося в русском языке в то время, вместо родительного. Также выражение не раз встречающееся: а то поиде в ту-же дванадцать тысячи. Известно, чтовсе числительные начиная с пяти -- имена существительные; это видно и теперь, но в древности это бы ло вполне ярко и все эти имена числительные склонялись и употреблялись прямо как существительные; двенадцать сюда же принадлежит и еще более указывает на употребление как существительного, в приведенном примере, выражение: в туже дванадцать. И так здесь надо бы родительный падеж, но мывстречаем именительный множественного. Эхо употребление повторяется. Вот еще слово, повторяющееся несколько раз в каждой грамоте, появляющееся с разными изменениями в родительном падеже множественного числа: волость, волости. Если мы не видим прямо в самых древних грамотах довольно твердо употребляющейся именительной формы в родительном падеже множественного числа, хотя встречаем ее всегда, как мы говорили выше, за то видим мы, как еще не верна была родительная форма; мы застаем ее тут, как она еще образуется и бродит, если можно так сказать. В первых грамотах Новгородских мы видим уже родительную форму, но так просто, так близко поставленную; видно, что она только что возникла; в этой первоначальной форме ясно ее первое образование. Из: волости именительного, образуется родительный чрез приближение той же буквы ис краткой, волости -- и (вероятно прежде было без краткой, как видим мы иногда в других примерах), и эта первая, ближайшая форма встречается в иных древних грамотах Новгородских до 1305 года. Далее: в двух грамотах 1305 года, 6 и 7, видим мы, как и родительного падежа не имеет уже той краткой, определяющей вместе его родительное свойство; оно имеет полный звук; ипредыдущее сокращается, и выходит новая форма, похожая на форму именительного падежа; может быть именительная форма, форма, от которой не вполне освободилась родительная и которая не вполне уступила, может быть она преодолела и дала себе выражение. Мы читаем в этих грамотах везде: волостьи (постоянное употребление не дает думать, что это описка); но везде, где употребляется именительный падеж, там стоит: волости. Мы здесь опять видим, как именительная форма вновь дает себе выражение, но уже на самой форме родительного, и форма эта: волостьи, различаясь внешне, употребляется всегда дляродительного. Далее вновь мы видим, как возникает предыдущая, боле определенная, родительная форма; в следующих грамотах употребляется вновь: волостий, -- если не обратить внимание на чистую в том же родительном падеже именительную форму волости, встретившуюся в грамоте 15-й 1327 года. Что волости Новгородских, тех ти волостий, Княже, и пр., и сомнительное употребление: А Новгородицем волости и оброков Княжих не таити. Потом когда эта форма родительная, нами приведенная, утвердилась, то она развилась и изменилась, как уже родительная форма, -- изменилась в ней самой, и самобытная развитая родительная форма осталась за родительным падежом. В грамоте 18-й 1456 года, и далее, встречаем мы: волостей {Собр. Гос. гр. и дог. -- Грамоты Новгородские.}, форма уже постоянно потом встречаемая, оставшаяся за родительным падежом, форма настоящая, теперешняя. Тоже самое встречается не только в этом слове, но и в других словах; по крайней мере если не все оттенки, то первообразная форма уже собственно родительного падежа: ии.

И в других местах грамот и в других словах замечаем мы тоже употребление именительной формы вместо формы родительной для родительного падежа. Многие слова, так употребленные, могли бы объясниться и иначе, т. е. так, что форма именительная употреблена совершенно справедливо, что слова находятся точно в именительном падеже но те же самые слова в других грамотах иместах, встречающиеся в тех же самых оборотах и употребленные уже в явственно родительной форме, дают право, по крайней мер возможность думать, что соответствующая этому родительному падежу,-- встречающемуся в одном месте,-- именительная форма,-- находящаяся в другом,-- является, как употребленная для родительного падежа вместо родительной формы. Но что касается до этих примеров, то мы не утверждаем вашего объяснения и говорим только, что это дает возможность, как нам кажется, очень достоверно предполагать нами сказанное.

И так, думаем, достаточно видно, что сходство церковнославянского с древним русским языком, сходство в этой неподвижности, неразвитости падежей, в этой грубости,-- совершенно самобытно и основано на времени, на периоде языка, именно на первоначальном его периоде. Мало того; в языке русском в древности видели мы несравненно большую неподвижность и неразвитость, что еще боле должно нас убедить в самобытности его сходства с языком церковнославянским.

Но в первый период, кроме этого характера неподвижности, отсутствия изменяемости, мы встречаем еще другой признак тоже первобытности языка. К этот древний период видим вы еще все образование слов, как оно должно было произойти, видим посредствующие буквы {Под буквою мы разумеем не начертание, но определенный звук, этим начертанием выраженный.}, еще не стертые употреблением, находим звуки, при образовании слова долженствовавшие быть произнесенными,-- еще не умолкнувшие, еще не поглощенные другими, или еще не изменившимися в другие; коротко: находим слово, почти только еще произнесенное, как оно вылетело из уст человека, еще не увлеченное быстрым потоком разговора. Поэтому в этот первый период мы встречаем много букв, умолкнувших впоследствии и вместе с тем как бы другие формы. Но это нисколько не противоречит первобытному характеру языка; неподвижность остается та же; а эти лишние против нынешнего буквы нисколько ее не изменяют; они, как сказали мы, необходимо должны были явиться и произнестись при образовании слова, которое вместе с ними принима ло неподвижную, неизменяемую форму. Когда слово разрешило свою неподвижность, когда в нем пробудилось и стало из него развиваться богатство новых форм, то многие из этих звуков, из этих букв были утрачены в быстром развитии. Думаем, это никому не покажется противоречащим или странным, что при развитии были утрачены некоторые буквы, некоторые звуки; это совершилось именно при развитии, дальнейшем ходе и если было утрачиваемо несколько букв, то вместе с тем развивались новые формы, возникло новое разнообразие, и новые буквы и звуки, новая жизнь. Слово на пути своем утратило, в своих быстрых переворотах и среди быстрой новой деятельности, несколько букв, несколько более полных употреблений, особенностей, свидетелей его образования, его прежнего давнего времени, его первого периода, в котором сохранились они и в котором самая неподвижность слова давала им возможность оставаться; эти особенности носили на себе его отпечаток и, само собою разумеется, что слово, по мере отдаления своего от первого периода, должно было отдаляться и от них, или лучше их оставлять, уничтожать. Здесь опять найдем мы сходство между нашим древним языком и языком церковнославянским. В языке церковнославянском и вместе в памятниках нашего древнего языка находим опять совершенно самобытно и в том и в другом, как свойство периода, в котором находился язык, то первообразное полногласие, теособенности, те буквы, впоследствии утраченные у нас, о которых мы говорили. Мы видим, например, эти окончания глаголов в неопределенном на ти в языке церковнославянском: делати, ходити и т. д.; их мы встречаем в наших грамотах, их встречаем в песнях Кирши Данилова и в настоящих песнях; это окончание сохранилось отчасти и в нашем современном употреблении во многих глаголах. Примеров так много, что мы не считаем за нужное здесь приводить их. -- В грамотах встречаем мы слово, употребляемое в церковнославянском языке: ино: Напр: а на него взговорят из Новгородских волостей на Тферьского татя или разбойника, а взмолвят нет: ино ему и потом не быти во Тферьскых волостех; а будет, ино его без суда выдати по хрестному челованью, {Собр. Гос гр. и дог., ч.1, стр. 23. Грам. Новгородские. Гр. 18. См. древн. грамоты.} и пр.; но это слово и до ныне употребляет народ; только буква о, первоначально явившаяся в нем, преобразовалась в ъ -- инъ: инъ поди туда, инъ быть так. По тому же основавню употребляется како в древнем языке.-- В церковнославянском языке, но надо прибавить: в древнейших памятниках,-- прилагательные, так называемые неусеченные, или правильные, производные, сохраняют в падежах окончания более полные, окончания долженствовавшие явиться при образовании их {Дальнейшее определение, почему при образовании слова являются такие буквы, такие формы, окончания, удерживаемся мы предлагать и оставляем это до другого труда.}. В Евангелии Остромировом, этом древнйшеи памятнике церковнославянского языка, встречаем мы такие примеры: И буяя рекоша мудрыим {Остромирово Евангелие. 1843. Ев. от Мат. XXV. 8, лист 148. -- Там же Ев. от Иоанна V. 30, д. 14: Рече Господь к пришедшим к нему Иудеом.-- Там же от Луки VI. 35, л. 91: аще благотворите благотворящим вам. -- Там же от Марк. 1, 8, л. 56. Аз оубо крестих бы водою ать крестить вы духом святыим. Это употребление твердо существует в Остромировом Евангелии.}. В грамотах Новгородских и других встречаем мы также, хотя не всегда, такое употребление этих прилагательных. Мы можем привести примеры в грамоте 7-й Новгородской 1505 встречается это часто; напр: так она начинается: Поклон от посадника и от тысячного и от всех старейших и от всех меншиих; также как в двух договорных грамотах Шемяки с Василием Темным 1436 года встречается почти везде тоже употребление прилагательных производных; напр: быти им Господине со мною с своим братом с молодшиим, или также: с Московскими жребьи {Собр. Гос. грам. идог., т. 1, Грамоты Новгородские стр. 7. -- Грамоты В. К. Г. стр. 124--30.}. Наконец в древних русских песнях Кирши Данилова встречаем мы тоже такие примеры;

Двум братцам родимым,

Двум удалымБорисовичам.