Простым усердьем прославляет (1).
(1) Полное собрание сочинений М. В. Ломоносова. Спб. 1803. ч.I, стр. 57-- 60. 61. 62. 64. 66. 67.
Откуда возник этот язык, эти стихи? Какое неизмеримое расстояние от предыдущего.
Теперь постараемся рассмотреть ближе и полнее подвиг Ломоносова.
Ломоносов был тот гений, который совершил великое дело пробуждения общего, который прекратил, наконец это смутное состояние слова, и решительно освободя язык от определения национальности, возвел его в сферу общего; исчезла нестройная смесь, образовавшаяся под условием предыдущего определения и вместе потребности нового -- слог, который как-нибудь смешанно соответствовал или силился соответствовать современной потребности и движению. Русской язык освободился и перешел наконец в высшую сферу, получил полное право письменности; и наконец освобождение индивидуума и вместе общего, явилось и в языке. Ломоносов образовал язык, язык, которым мы пишем и который употребляем, которым будем писать. Рассмотрим, как совершил он свое дело.-- Он освободил язык русский прежде всего от примеси языка церковнославянского и ему, как русскому языку, дал гражданство в письменности; мы не встречаем уже с его времени спряжений, падежей и вообще форм церковнославянского языка, или даже и таких форм, которые были некогда и русскими, сходствуя самобытно с церковнославянским, но уже изменились с течением времени в языке русском и сохраняясь только в церковнославянском языке, стали в ряду собственных форм его и приняли отпечаток церковнославянского языка. Употребление их в нашей письменности простиралось до самого Ломоносова. Исчезла эта пестрота и, одним словом, с его времени русской язык получил самобытное значение и в сфер письменности. Но отделяя и освобождая русский язык от языка церковнославянского, давая сему последнему самобытное место и возводя его в высшую сферу языка, в сферу общего, письменности и вместе литературы, Ломоносов в то же время понял существенное отношение языка русского к церковнославянскому, основанное на исторических причинах и вместе на значении, характере и сфере обоих языков. Первым его делом было определить эти отношения и положить границу между языками. Воспитанный на церковнославянских книгах, он хорошо вникнул в дух и важность этого языка и мог понять смысл его в нашем слов. Таким образом уничтожив влияние церковнославянского языка, его преимущество и притязание на язык собственно письменный, и имеет смесь от того происходящую. Ломоносов не только не уничтожил, но утвердил отношение между двумя языками, отношение такого рода, что язык русский, единственное основание всякого письменного слога, мог и должен был пользоваться богатством языка церковнославянского, собственно словами и отчасти оборотами; но здесь уже самобытно стоит язык русский; здесь он не врывается в церковнославянский язык, как незваный и незаконный пришелец, и здесь не путается он сам в формах церковнославянского языка, встречающих, сторожащих его доселе всюду, гдеоставляет он только уста человека, где он вступает в письменность, предмет притязания языка церковнославянского, смущающих его совершенно и обращающих его в жалкую странную смесь. Нет, самобытен он теперь; рука гения превратила времена; нет прежних пут; и теперь он, без страха, как самобытный и основный язык, становится в определенное отношение к языку церковнославянскому и заимствует от него, что может. Это отношение и заимствование слов из церковнославянского языка есть отношение внутреннее и вечное, отношение существенное, которое положено и определено Ломоносовым навсегда, ибо основано на существе вещи. Мы сказали, что исторические причины и значение языков оправдывают вполне это отношение. Церковнославянский язык, как мы уже видели прежде, в период национальности, был языком посвященным на служение вечному, религиозному, тогда как язык русский, при определении национальности, был языком народа, языком исключительно национальным и по этому только ограничивающимся национальностью, не заключающим общего, языком преимущественно устным, разговорным. Это придало церковнославянскому языку сообразный важный, торжественный характер; содержание общее, единственное его содержание, проникло его всего и всякое слово его освятилось и приняло общий, важный отпечаток. Язык русский должен был вместе с народом выйдти из пределов национальности и общее должно было стать его уделом и сам он, как язык, должен был возвыситься до выражения общего. До этой минуты, оставаясь под своим исключительным определением, он беспрестанно соприкасался с языком церковнославянским (что мы видели исторически довольно подробно), смешивался с ним; но это было только смешение, внешнее смешение и притом подчиненное со стороны языка русского. Еще прежде видели мы, как слова из русского языка врывались в церковнославянский, ибо он только был языком сочинений, он был основанием письменного слога. Как нарушения, как ошибки входили в него русские слова и становились руссицизмами; как цитаты из лучшего благороднейшего языка встречали мы церковнославянские слова в русской речи еще в самом начале, еще до времена смешения. То, что было разделено никогда, но разделено потому, что и самые сферы были разъединены, смешалось, когда потряслись обе в своей отвлеченности, и наконец когда язык русский оторвался от национальности и в нем пробудился элемент, явилась потребность общего. Смешение, не соединив внутренно, представило внешнее соединение и того и другого языка. Ломоносов возвел русский язык в сферу общего, освободил его вместе от церковнославянского и в тоже время и темсамым открыл ему сокровищницу языка церковнославянского; она была заперта, недоступна ему доселе; но язык русский сам перешедши из сферы национальности в высшую сферу, мог самостоятельно понять так сказать и принять в себя элемент церковнославянский; между русским языком и церковнославянским установилось внутреннее, свободное отношение. Церковнославянский перестал быть уже таинственным исключительным языком, одним только выражающим общее, ибо и русский достиг той же степени; тогда элемент общего вместе с элементом церковнославянского, не скажем вошел, но примкнулся к нашему языку; это не было уже слово, употребляющееся, как цитаты; нет, теперь церковнославянские слова получили право гражданства в нашем языке, который наконец дорос до него. Только тогда, когда самостоятельно стал русский язык в сфере общего, отверзлось для него не бесплодно с своим значением внутреннее языка церковнославянского. Давнее знакомство, хотя и с внешней стороны, тесно связало оба языка, и теперь только настало разумение и вместе истинное право; настало разумное отношение и заимствование. Русский язык, как язык самостоятельный, не принял под творческой рукой Ломоносова форм церковнославянского языка, ни собственно принадлежащих ему оборотов; вся связь состояла в принимании слов, отчасти оборотов, понятных, разумных для русского; но теперь в русский язык, ставший языком письменным, вошли церковнославянские слова и уже не как славянизмы, а как достояние родственного языка русского. Язык русский во всяком случае есть язык живого употребления, разговора, язык связанный тесно с случайною сферою, -- и приветно встречает он в сфере общего слова, от века полные лишь общим содержанием. Церковнославянский язык стал постоянным источником сил и богатства вашей письменной речи, сохраняя для народа собственно возможность разумения, недоступный как и прежде употреблению обыденному, но доступный нашей речи письменному слогу, в котором уже является не разговор, не исключительно национальный оттенок, но общее богатство языка для выражения общего содержания. Таким образом соприкосновение здесь с языком церковнославянским именно в том разумном, свободном и самостоятельном смысле, в котором произошло оно у Ломоносова, придает русскому языку этот характер общего, свидетельствует вместе о самобытном его гражданств в этой сфер и есть один из видов освобождения языка и возведения, перехода его как языка, в высшую сферу, сферу общего. Отношение же это русского языка к языку церковнославянскому есть, как мы сказали уже, отношение истинное, существенное, и потому не преходящее. Это отношение вечно, простирается и до нашего времени, и всегда будет существовать в нашем языке, слоге. Ему обязаны мы чудными, изящными красотами слова, чудными стихами и вообще красотою слога письменного, при всей русской национальности, выражающего общее. -- Таким образом, освободив русский язык, определив и установив отношение к церковнославянскому, Ломоносов, повторим, перенес язык в сферу общего, язык, который после него уже принимал изящные формы под пером Пушкина и других, язык, которым мы теперь пишем и вечно писать будем, перед которым бесконечный ход развития, на пути им проходимом. Ломоносову мы за то обязаны. Сюда к положению об отношении церковнославянского языка к русскому примыкает вопрос об отношении языка письменного иразговорного; но об этом мы намерены говорить далее, как и опять об отношении русского к церковнославянскому. Ломоносов понимал это отношение, и выразил не только делом, не только в слоге своем; его слог есть уже факт этого нового момента; нет, он сознавал это и высказал свое мнение об отношений церковнославянского языка к русскому в своей статье О пользе книг церковных. В этом кратком рассуждении он делит язык на три слога: высокий, средний и низкий это разделение, произвольное и неверное само всебе, здесь имеет всю истину, ибо таково было историческое определение русского слова. Ломоносов был совершенно прав; разделяя таким образом, он видел с одной стороны церковнославянский язык с его высоким характером, с другой русский под своим тогда еще тесным, преимущественно исключительно национальным, определением, собственно же, как факт слога, была перед ним пестрая смесь того и другого с примесью слов иностранных; и здесь это разделение показывает только глубокой взгляд Ломоносова, понявший значение и отношение языков церковнославянского и русского. Наконец здесь же выражает он свое желание, чтобы удалить наводнение иностранных слов, являвшихся как бы за недостатком русских для выражения их значения, и советует для того обратиться к языку церковнославянскому, -- совет совершенно справедливый; если эти слова выходят за предел национального, то именно здесь, при таком их характере (мы не говорим решительно везде) может выступить язык церковнославянский, и дать нам такие слова, имеющие характер общего, неупотребляемые в разговоре народом, но разумные для него. Выпишем из статьи слова самого Ломоносова. Ломоносов говорит: {Полн. собр. соч. М. В. Ломоносова. Спб. 1803, ч. 1, стр. 5.}
"Как материи, которые словом человеческим изображаются, различествуют по мер разной своей важности, так и российский язык чрез употребление книг церковных по приличности имеет разные степени, высокий, посредственый и ни зкий. Сие происходит от трех родов речений российского языка. К первому причитаются, которые у древних славян и ныне у россиян общеупотребительны; например: Бог, слава, рука, ныне, почитаю. Ко второму принадлежит, кои хотя обще употребляются мало, а особливо в разговорах; однако всем грамотным людям вразумительны, например: отверзаю, Господен, насажденный, взываю {Здесь явная ошибка, описка или опечатка; то, что относятся ко второму, должно относиться к первому, и наоборот. Это видно и изсамого смысла и из дальнейших слов.См. ниже.}. Неупотребительные и весьма обветшалые отсюда выключаются, как: обаваю, речены, ивегда, свене и сим подобные. К третьему роду относятся, которых нет в остатках славянского языка, то есть в церковных книгах, например: говорю, ручей, которой, пока, лишь. Выключаются отсюда презренные слова, которых ни в каком штиле употребить непристойно, как только в подлых комедиях.
"От рассудительного употребления и разбору сих трех родов речении, рождаются три штиля, высокой, посредственной и низкой. Первой составляется из речений славенороссийских, то есть употребительных в обоих наречиях, и из славенских россиянам вразумительных и не весьма обветшалых. Сим штилем составлятися должны героические поэмы, оды, прозаичные речи о важных материях, которым они от обыкновенной простоты к важному великольпию возвышаются. Сим штилем преимуществует российский язык перед многими нынешними Европейскими, пользуясь языком Словенским из книг церковных.
"Средний штиль состоять должен из речений больше в Российском языке употребительных, куда можно принять некоторые речения Славенския в высоком штиле употребительные, однако с великою осторожностию, чтоб слог не казался надутым. Равным образом употребить в нем можно низкие слова; однако остерегаться, чтобы не опуститься в подлость. И словом, в сем штиле должно наблюдать всевозможную ровность, которые особливо тем теряется, когда речение Славенское положено будет подле Российского простонароднаго. Сим штилем писать все театральные сочинения, в которых требуется обыкновенное человеческое слово к живому представлено действии. Однако может и первого рода штиль имеет в них место, где потребно изобразить геройство и высокие мысли; в нежностях должно от того удаляться. Стихотворные дружеские письма, сатиры, еклоги и елегии сего штиля больше должны держаться. В прозе предлагать им пристойно описания дел достопамятных и учений благородных.
"Низкий штиль принимает речения третьего рода, то есть, которых нет в Славянском диалекте, смешивая со средним, а от Славенских обще неупотребительных во все удаляться, по пристойности материи, каковы суть комедии, увеселительные епиграммы, песни, в прозе дружеские письма, описания обыкновенных дел. Простонародные низкие слова могут иметь в них место по рассмотрению. Но всего сего подробное показание надлежит до нарочного наставления о чистоте Российского штиля.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .