"И так явствует, что ненавидя Римского ига и любя свою вольность, Славяне искали оной в странах полунощных, которою единоплеменные их, пользовались, в местах пространных по великим полям, рекам и озерам".

"Новгородцы удержали не одно токмо имя свое Славенское, но и язык сродных себе Славян, около Дуная и в Иллирике обитающих, которой много сходнее с Великороссийским, нежели с Польским, не взирая на то, что Поляки живут с ними ближе, нежели мы, в соседстве".

"Потом как Римская Империя стала приходить в упадок, тогда Славяне стараясь отмстить древнюю предков своих обиду, предпринимали от Севера на полдень сильные и частые походы, особливо при Иустиниане великом, Царе Греческом, чему пример даю из Прокопия". {Полн. собр. соч. М. B. Ломовосова. Спб, 1805. ч. 5, стр. 105, 106.}

Но еще видно было, как мы сказали, ярко было видно, что совершилось, и церковнославянский элемент, вошедший законно, в Русском язык явственно видится; у Ломоносова даже встречается, но в известном выражении и не случайно, а взятый как бы с намерением, родительный церковнославянского языка: О плод от корене преславна!-- О ветвь от корене Петрова! {Там же, ч. 1, стр. 88. 102.} Это было заимствование и заимствование свободное, а не беспорядочно и случайно, от расстройства языка, вошедшее в русский язык. Русский язык также дает Ломоносову слова свои, как напр.: никак смиритель стран Казанских;-- обстоятельства, до особенных людей надлежащие, не должны ожидать здесь похлебства {Полн. собр. соч. М. В. Ломоносова. Спб. 1803. ч. 1, стр. 61, ч. 5, стр. 80.}. Мы встречаем даже (очень редко) в стихах падеж творительный на ы; напр.: Уже со многими народы {Там же, ч. 1, стр. 106.}; также в прозе: че тырми образы {Там же, ч. 3, стр. 145.}, падеж, который имеет оправдание в русском народном языке, в русских песнях. Надо заметить, что только в похвальном Слове Императрице Елисавете Петровне встречаются две формы церковнославянские, нам чуждые и не встречающиеся более нигде у Ломоносова, может быть, вследствие оттенка церковнославянского языка, который допускал он в Словах, написанных высоким слогом, именно: во градех; человеком {Там же, ч. 2, стр. 201. 210.}. В язык русский у Ломоносова вошло иного слов церковнославянских, хотя совершенно в том смысле, в каком мы сказали выше, что может быть было собственно особенностью его дела. Этого нельзя отнести ко времени в том смысле, что это был язык, находившийся в употреблении, имевший объективную принудительную силу; как напр.: употребление слова искусство и т. д.; нет, это был язык созидаемый, образуемый Ломоносовым, и так условленный уже собственно сущностью его дела, а не внешним влиянием; конечно в то время этот язык не был языком, вне существующим, не был языком того времени. Впрочем, не могло и быть иначе; разговорным, народным быть он не мог, а язык письменный, дотоле существовавший, был предмет его отрицания; он сам был этим новым языком, восстающим неожиданно и могущественно из предыдущего; он сам носил в себе законы, условливающие его существо, его явление, его вид; он заключил в себе все развитие русского слова, из него только могло двинуться оно далее и истинно;-- и не было вокруг него суда и меры, не с чем было сравнить его. И так в сущности самого дела лежали причины слога, что мы надеемся рассмотреть ниже. Вот примеры в подтверждение сказанного нами, т. е.: что церковнославянские слова замечательно часто попадаются в языке Ломоносова, преимущественно в стихах. -- Твои плещи Петром скреплены; Се паки Петр с Екатериной; О мати всех племен земных! И купно бег светил по чину; Колика ныне добродетель; И вяще укрепить державу и {Полн. собр. соч. М. В. Ломоносова. Спб. 1803. ч. 1, стр. 94. 97. 115. 114. 134. 147.}, такие слова встречаем мы и в прозе; напр.: щедротою достойные толикого родителя дщери; токмо; якобы заемные; паче общенародного чаяния {Там же, ч. 2, стр. 223. 234. 236. 238.}. Впрочем мы ни сколько не объявляем себя против церковнославянских слов даже и тех, которые ярко встречаются у Ломоносова (мы говорим про слова, а не про формы склонении, спряжений и пр., чего и нет у Ломоносова).

Но в тоже время в языке был элемент, который принадлежал времени и в отношении которого Ломоносов прямо может опереться на время; это были слова, ближайшие к своему источнику (корню), даже употребления, даже обороты, но не слог; а такие слова между тем очень замечательны; они обнаруживают нам дух слова, что важно и для настоящего его значения и что также вновь открывает нам богатство слова, затертое в переходах языка, но не потерянное, -- могущее и в наше время явить свой смысл и достоинство, открывающееся вновь, когда вновь наконец приходить время, отдающее ему справедливость и вновь возвращающее ему (как и всему, что их имеет) права свои; и таким образом язык наш обогащается вновь целыми новыми словами. Мы не говорим решительно обо всех словах; на некоторых лежит отпечаток исторический, известного времени, не допускающий, может быть, их современного в прежнем смыслеупотребления; вообще же они важны и нисколько (само собою разумеется) не должны мешать достоинству и полному совершенству современного слога. Мы укажем на слова такие; напр.: Пускай земля как поит трясет (в смысл трясется); Ступает по вершинам строгим; Избавив от навильных рук; Сердца жаленьем закипели; В пространстве заблуждает око; С полудни веет дух смиренный; Мой дух течет к пределам света, охотой храбрых дел пленен; Утешь печаль твоих людей; Велико дело есть и знатно; Не вам подвергнут наш предел; Но хищный волк пота противника терзает, пока последняя в нем кров еще кипит; Едина видит то с презорством добродетель; Для толь поспешного Мамаева прихода {Полн. собр. соч. М. В. Ломоносова. Спб. 1803. ч. 1, стр. 60. 76. 86. 88. 90. 94. 106. 111. 211., ч. 2, стр. 77. 98. 96.}. Мы видим тоже и в прозе: и подобной сбытие (вместо осуществление) в нем исполняется; кроме сего (кроме употреблено в смысл без); внезапно змея изо лба выникнув, с ногу ужалила; и тем взять большинство (превосходство) над Россами и Поляками {Там же, ч. 3, стр. 16. 19, ч. 5. стр. 154. 161.}. Согласно с словами самого Ломоносова, не во всякой прозе (как и в стихах), встречаем мы возвышенный характер слога; иногда не видать церковнославянских слов, входивших вместес своим значением, которое имели и должны были они иметь в то время; тогда язык имеет ту особенность современности, о которой сейчас мы упомянули, и вместе сам подчиняется общему характеру языка того времени, хотя кажется и является он на свободе без всяких уз и стеснения.

Недостаток языка исключительно национального, языка разговорного большею частию, есть недостаток синтаксиса в его настоящем полном развитии. Элементы его лежат и в языке национальном, но развиться здесь они не могут; живая речь и разговор соединены близко с посторонними обстоятельствами, с лицом человека, и не нужно много хлопотать о том, чтобы быть понятным; если же язык национальный перестает быть собственно разговорным, становясь рассказом или песнию, или замкнутым выражением, заключающим в себе мысль, живой образ (пословицею, поговоркою), врезываясь в таком случае и без письменности в памяти народа и повторяясь из уст в уста со всею точностию, как будто бы был написан: то и тогда язык, выражая немногосложную национальную жизнь и возникая притом, во всяком случае в сфере разговора, при всем изяществе и прелести, все не заключает в себе всей силы развитого полного синтаксиса. Только когда общее пробудится внароде, когда общий элемент пробудится и в языке, -- возникнет в нем синтаксис со всею своею силою. Когда уже не только живая речь, всегда более или менее отрывистая, не сфера разговора, будет сферою языка, равно общею для всех в народе; нет, когда перед индивидуумом, освободившимся в народе, индивидуумом, с которым вместе открывается целый мир общего, откроется целый мир иязыка, когда индивидуум уединенно остается с своею мыслию, уже общею по содержанию, когда вместе с этим возникают в нем особенности и оттенки личного воззрения, и вместо звука голоса и живой речи, перед ним лежит молчаливая бумага, и он как лицо, один, уединен с своею общею мыслию: тогда другим становится язык, восходит на высшую степень, развивает все свои общие, от случайности оторванные силы и в нем вполне является синтаксис. Песни и сказки запоминаются слово в слово, их язык может быть и верен и превосходен; но они не сочиняются, не пишутся, они сказываются и поются; они возникают в сфере разговора и конечно носят на себе ее отпечаток; мы же рассуждаем здесь вообще о самой сфере разговора и о сфере письменности. Выражения в песнях и сказках точны и необходимы; но сфера сама есть сфера случайности, не дающая развить вполне языку общей стороны его, общего значения. Слово здесь может и сказаться и не сказаться, фраза прерывается другою фразою и т. д.; но в сфере письменности, когда мысль уединенно, не в словопрении, свободно облекается в слово, не преданная случайности устного изложения, -- язык, один с мыслию, на свободе развивает все силы свои, сжатые и не успевшие развиться в потоке разговора, национальной жизни, волной кипения и случайности и не заботившейся о дальнейшем ходе языка. Здесь, в сфере письменности, в сочинениях, когда язык проникается общим содержанием, выступает его субъективный дух; язык обогащается, слова самые изменяются, как мы и видели выше. Разумеется, не букве придаем мы эту силу; может быть записана с точностию простая, отрывистая речь. Мы говорим про сферу общего, когда она возникает вместе с индивидуумом и когда письменность получает вполне свое настоящее значение. Начала языка всегда и везде одни и те же во всех его моментах; следовательно в сфере разговора также лежат элементы, которые потом могут развиться в сфере письменности; то же существо языка, но в известном первом своем моменте. Основываясь на этих своих началах, образуется язык в высшей сфере, язык письменный.

Мы видели, что в период национальности в России был язык народный, исключительно национальный и в то же время возвышался над ним язык сферы общего, язык религиозный, отвлеченный от исключительно национального определения народа, именно: язык русский и язык церковнославянской. Во всем строении обоих языков была эта разница, следовательно и в отношении к синтаксису, этой душе языка. Сферою языка русского, согласно с его определением, был разговор; фраза его носила отпечаток разговора даже и тогда, когда записывалась на бумагу. Фраза и речь русская вообще, дыша жизнию и действительностию современности, в тоже время выражала только исключительность национальной жизни, и вместе с тем только жизнь слова в случайности, не зная и не имея форм, принадлежащих уже другой высшей сфер. С другой стороны над этим национальным языком возвышался язык церковнославянский, напротив весь посвященный общему отвлеченному содержанию, язык, по этому, отвлеченный. Здесь наоборот; здесь фраза, лишь знающая одну бумагу, одну письменность {Фраза церковнославянская произносилась также; но это произношение ее было необходимо и строго повторялось (об цитатах говорить нечего). Произношение также необходимо и в письменности, но мы говорим про те случаи, где оно служило уже полною областью. Как речь заключительно разговорная могла записываться только формально, так и речь исключительно письменная могла только формально произноситься, но разумеется последняя, как сфера высшая, предполагала и включала всебя звук, произношение, живой элемент слова.}, образуясь, представляла чрезвычайное синтаксическое развитие; преданная общему содержанию, отвлеченная от языка разговорного, должна была фраза иметь все свои синтаксические силы, развиваемые лишь общим содержанием, в письменности. Но в тоже время на фразе должен был лежать отпечаток отвлеченности, ей свойственной; синтаксис должен был развиться односторонне, преимущественно, -- и в церковнославянском языке находим мы излишество синтаксиса, ничемнеудерживаемого. Вместо отрывистой речи, прерываемого предложения, видим мы более и более все охватывающую собою, замкнутую конструкцию; видим бесконечную связь речений; период растет беспредельно, так что, наконец, теряется грамматический смысл его. Такое исступление синтаксическое встречаем мы в языкецерковнославянском. Примеры той и другой речи (церковнославянской и русской народной) мы приводили выше. Мы просим припомнить их.

Такое отношение между языками продолжалось до Ломоносова; разумеется были оттенки, показанные нами по возможности в предыдущем историческом исследовании. Когда смешивались языки между собою, нарушалось их отношение, нарушалось и отношение синтаксическое. Наш язык не был возведен в высшую сферу общего, и в нем не пробуждался синтаксис, в своем высшем значении; синтаксис являлся в нем во время перехода и смешения, как нарушение его пределов. Ломоносов первый, освободив решительно язык от прежнего исключительно национального определения и введши в сферу общего, пробудил в нем и синтаксис в высшем значении я развил его в его крепости и силе. Но что же, какой характер представляет вам синтаксис Ломоносова, синтаксис языка русского? Откуда мог он вывести этот синтаксис, из каких начал, где основание и оправдание его? Мы знаем, что многие, или лучше общее мнение думает, что синтаксис Ломоносова не русский, что он сформирован по латинскому и частию по немецкому; но мы невольно спрашиваем: где же критериум этого суждения? на чем опираясь, произносит оно свой приговор; где нашло оно синтаксис русский, против которого погрешил Ломоносов? Нам скажут разговор, живая речь; но между разговором и письменностью лежит необходимая разница. Их нельзя сравнивать между собою. Язык, являющийся в разговоре, должен быть основанием синтаксиса языка письменного, как мы сказали выше; но он не стоит с ним рядом; это два, один за другим последующие момента, и разговор, как сравнение, не может служить критериумом. Что же встретил Ломоносов и в том отношении, в котором разговор важен, имеет значение для синтаксиса высшего, то есть как основание его? Что вообще нашел Ломоносов, чтоб постигнуть, создать или, лучше, вывести русский синтаксис? что нашел он в русском национальном языке? В русском языке нашел он, в том национальном виде, в котором он был, полное разнообразие оборотов, полную синтаксическую свободу. Безделица! Это было основанием, собственностью Русского синтаксиса, который, кроме этого общего начала (т. е. синтаксической свободы), еще точнее и подробнее, согласно с ним, определился даже и в национальном период.-- Вот что нашел Ломоносов в русском языке. Сверх того перед ним был язык, преданный общему, отвлеченному от народной жизни, -- язык, в котором лежало отвлеченное общее России же, язык, который, хотя не был русским и не принадлежал по своему значению у нас никакому народу, но в котором выражалась русская же мысль. В церковнославянском языке мысль не была ни к чему привязана; она находилась в сфере отвлеченной, в языке отвлеченном и носила на себе тот же характер; но совсем тем мысль, выражаясь вслове, непременно будучи русскою, принимала русские или свойственные русскому языку синтаксические формы. И так синтаксическое ее движение и образование в слов было в тоже время русское, кроме того, может быть, что было налагаемо особенностью языка церковнославянского как языка, и что основывалось на употреблении, бывшем в самое первое его время, и что следовательно удержалось постоянно более или менее и служило основанием в речи церковнославянской. Вспомним и то, что есть общая характеристика синтаксиса письменного. Это уже один из моментов языка вообще, кроме, разумеется, условий национального отличия языка, никогда не теряющегося и существующего в сфер общего, как отреченный в своей исключительности, но присущий вечный момент. Здесь должны мы определить ближе эти моменты языка: сферу разговора и в тоже время сферу национальности, -- сферу письменности, и в тоже время сферу общего, в их внутреннем значении.-- Язык в первом своем моменте, язык являющимся, как разговор, как разумное представление природы и всего окружающего, составляющий связь между людьми, становящийся истинным элементом человека, в котором движется вся человеческая жизнь его, -- почти всегда предстающий не уединенно, но в разговоре, являющийся всегда на устах, всегда звучащий в появлении своем, -- такой язык образует в себе, жизни и случайности покорную, от нее зависящую фразу. Слог идет, куда ведет его случайность; мы уже говорили, что фраза перебивается несколько раз, конструкция остается решительно недоконченною; но кроме этого, когда и не перебивается конструкция, когда может онах свободно, плавно выразиться в речи, и тогда элемент, сфера языка, образуют ее согласно с собою, представляют ее свободно бегущею; Фраза, при отсутствии твердой, постоянной мысли, вполне ею владеющей, является всегда легкою, незамкнутою, открытою; по мер того, как понятия, в течении самой речи восстают одно за другим, присоединяются к ней слова. Всегда можно их к ней прибавим и отбросить (в последнем случае, разумеется, если не дойдем до зерна фразы; но тогда уже подрывается самое ее существование) без ущерба ее смысла, -- и фраза расширится, укоротится, не теряя своего вида фразы. Здесь совершенно наращение и убавление, условленное случайностию сферы; такая фраза есть фраза неорганическая, собственно разговорная. Запомнится ли она сказанною и будет ли повторяться с точностию, избавленная таким образом от случайности, -- все равно: она возникла в сфере случайности, и если осталась такою, утвердила ль в своей форме вследствие посторонних причин, как пословицы, например, -- то удаленная внешним образом от изменений, она, само собою разумеется, носит все отпечаток этой случайности, своего неорганического бытия. Здесь на фразу действуют внешние обстоятельства, здесь она среди них, зависит от них, -- и сама видимость разговора, голос, лице, движения, весь образ человека помогает мысли, понятию, внутреннему выразиться, и не делает необходимым полного явления слова; здесь оно является чистым словом, опирающимся лишь за само себя дли выражения мысли. Таков слог, такова конструкция вэтом момент языка, момент разговора, текущей жизни, случайности и вместенациональности; ибо в ней, до пробуждения общего в народе вполне силен этот момент случайности, жизни и разговора. Вспомним здесь русскую пословицу, хорошо выражающую разговорную речь: Слово не воробей: вылетит -- не поймаешь. Но как скоро, отторгнувшись от этого своего определения, от жизни разговора, внешних обстановок, дух человека переходит в другую сдеру, гдемысль общая, глубокая содержанием, не умещается в разговор и требует уединенного деяния, где умолкает следовательно пред человеком звук слова, где нет ни образа, ни движений, где перед мыслию остается одно, чистое слово, долженствующее облечь ее и выразить, -- там, в сфер общего, начинается иная деятельность, язык вступает в иную область, где слово развивает все своя силы и предстает в глубоко соединенном строении. Здесь-то на свободе зиждется вполне собственно синтаксис, -- и все сокровища слова, все многообразные его изгибы, движения и обороты, вся его жизнь, все существо предстают во всем объеме; слово не торопится, побуждаемое речью, внешними обстоятельствами; здесь тихо развивает оно свои силы, и от присутствия общего пробуждается элемент общего в ней самой. Оно все проникается мыслию, -- и соразмерно образуется и возникает иная фраза, не стесняемая, свободная от окружающих условий, свободная от случайности, фраза, на самом строении которой лежит отпечаток мысля. Это фраза полная, замкнутая, объемлемая основным понятием; от нее нельзя оторвать слова и нельзя к ней прибавить, как в живом разговоре; сама мысль оконченно здесь является, в оконченном образования, а не как сцепление понятия и представлений; фраза получает согласный с нею характер и новая почва предстает ей, не звук, не произношение, но буква, письменность. Письмо соответствует такой фразе, не в течении разговора составляющейся, фразе, где слово ждет, пока сомкнется вся она, совокупит в одно целое все свои части; где слова должны измениться, пока предстанут в общем строении, -- следовательно неудобной для разговора, фразе, где часто глубоко, подолгу обдумывается выражение; такая фраза есть фраза органическая. Здесь встреча ем мы эту твердую, незыблемую, так называемую тяжелую конструкцию; она вполне конкретно являет мысль, общее в слове. Вспомним здесь также прекрасно определяющую письменный слог русскую пословицу: Что написано пером, того не вырубишь топором. Есть люди, которые находят эту конструкцию ложною, но самое появление ее уже показывает, что ей должна быть причина, что не может она быть без основания. Язык всякого народа, отрывающегося от сферы случайной жизни, переходящего в сферу общего, проходит эти степени развития, и от сферы разговора восходит до сферы письменности. Этот слог письменности отдельно взятого языка имеет самобытно в себя характер общего, встречаемый во всяком языке, именно эту органическую фразу, эту замкнутую твердую конструкцию, это проникнутое мыслию строение слова, видоизменяемое только собственными особенностями. Это удел всякого языка, способного оторваться от случайности речи. Наш язык должен был также, движимый развитием общего в народе, освободиться от разговорной и перейти в эту общую высшую сферу, и в нем должна была пробудиться и предстать, но под условиями его особенностей, органическая речь, оконченная, железная конструкция, природная этой сфере. Если же вязыке могло пробудиться общее, то само собою разумеется, конструкция, служащая этому общему, ему свойственна. Мы видим, что наш язык вместе с народом оторвался от национальности, разговора, и перешел в высшую сферу общего, в сферу письменности. В нем должен был выразиться весь характер момента, в который он возвысился вместе с народом. Ломоносов, гений которого выразил этот момент общего в нашей литературе, возвел и язык в эту высшую сферу письменности. Что же мог представить нам наш язык в этой сфере, как образовались и явились его общие формы? Повторяем здесь: где нашел Ломоносов те основания, по которым мог возвести язык самобытно на дальнейшую степень его образования? Прежде всего скажем, что если наш язык способен вступить на нее, он должен исполнить это самобытно, и самобытно в нем должна возникнуть принадлежность языка в этой сфере, органическая фраза. Ее признаем мы заранее в нашем язык, как и во всяком, который может свободно и самобытно перейти в эту высшую область. В русском языке вообще, и в период национальности, должны лежать элементы того общего, которое является в языке при полнейшем его развитии.

Кроме языка национального, выразившегося в грамотах, песнях и пр. и живущего в устах народа, кроме языка церковнославянского, в котором отвлеченно развивался синтаксис, движимый русскою мыслию, Ломоносов имел перед собою языки латинский и немецкий, у которых уже были образовавшиеся общие формы. Язык латинский в особенности их обработавший и имеющий огромный авторитет, более всего действовал на Ломоносова. И принимая его обороты, Ломоносов с первого взгляда подвергался обвинению в латинизмах. Но вспомним, что синтаксис и вообще слог этой высшей сферы имеет в себе общее, собственно свойственное этой сфер, и следовательно встречающееся естественно во всех языках. Русский язык не был еще в сфере письменности, еще не явились, не определились его обороты (письменные), тогда как латинский язык является уже вполне развившимся, с готовыми оборотами. Введение их, если бы они были и вполне свойственны, должно показаться заимствованием. Сверх того надо сказать, что кроме этого общего сходства в письменной сфере, в русском языке лежит возможности, которая даже осуществлялась, оборотов, конструкций периода, сходных и с латинскими и могущих, если угодно, так называться. Вообще надо быть осторожнее при рассматривании оборотов по-видимому заимствованных и посмотреть, не принадлежат ли они также самобытно и тому языку, который обвиняется в заимствовании; время появления, отдаленность, запутанность в истории развития и вообще многие обстоятельства могут здесь смутить суждение и сделать его ошибочным. Для узнания истины надо обратиться к самому языку. Общее латинской конструкции, вследствие уже закона самого развития (выше показанного) доступно языку русскому; но та особенность, которая принадлежит собственно латинскому языку, должна остаться чуждою языку русскому. Здесь не надо принимать за латинизмы то, что есть общее, доступное и другому языку. Теперь возникает вопрос, в какой мере общее присутствует во фразе, в какой мере является самобытное сходство и где начинается латинизм? Собственно само проявление этого общего может самобытно принадлежать языку, и даже особенность латинского языка может быть самобытною особенностью русского. И так надо решить, где в слоги Ломомосова, при общем элементе, принадлежащем сфер, являются обороты самобытные, сходные может быть самобытно с латинским языком, и где латинизмы? Для этого надобно обратиться к существу вашего языка, к его духу, и посмотреть, нет ли в нем оправдания этих оборотов, принадлежащих сфере письменной.

Период и конструкцию, вообще синтаксис языка латинского более нежели в других сочинениях Ломоносова, находят в его похвальных Словах, где конечно более, нежели где-нибудь, является в своей силеорганическая речь. И так обратим внимание наше преимущественно на эти слова, как и вообще на другие его прозаические сочинения; прозаические, ибо стих не может дать вполне места синтаксическому развитию слова. Прежде всего, выпишем первый период похвальной речи Елисавете: "Если бы в сей пресветлый праздник, слушатели! в которой под благословенною державою всемилостивейшей Государыни нашей покоящиеся многочисленные народы торжествуют, и веселятся о преславном Ее на Всероссийский престол восшествии, возможно было нам радостию восхищенным вознестись до высоты толикой, с которой бы могли мы обозреть обширность пространного Ее владычества, и слышать от восходящего до заходящего солнца беспрерывно простирающиеся восклицания и воздух наполняющие именованием Елисаветы, коль красное, коль великолепное, коль радостное позорище нам бы открылось!" {Полн. собр. соч. М. В. Ломоносова. Спб. 1805. ч. 9, стр. 103.} Порядок слов, вот первое, что назовут латинским; если мы вглядимся в самую конструкцию, то увидим, что то, что является в развитой фразе, в целом период, замкнутость, повторяется и в малейших видах конструкций; так видим, напр.: в пределах пространного периода отдельные выражения: "в селах плодородием благословенных; при морях от военной бури и шума свободных.... в полях довольством и безопасностию украшенных, на горах верхи свои благополучием выше возносящих и на холмах радостно препоясанных" {Полн. собр. соч. М. B. Ломоносова. Спб. 1803 ч. 2, стр. 203. 204.}, или в более кратком, отдельном периоде: "Но кто ревностным усердия зрением яснее оный видит, как сие для распространения наук в России Петром Великим установленное общество, несказанным ее великодушием обновленное? -- Велико дело и меру моего разума превосходящее предприемлю, когда при толь знатном собрании, именем сего ученого общества, за несказанное благодеяние, величайшей на свет Государыне, благодарение и похвалу приносить начинаю. -- Она отеческим духом и верою к Богу воспаляется, они ревностию к ней пылают. Она приближаясь к победе, кровопролитной победы не желает, они всему свету стать противу за оную усердствуют". -- {Там же, стр. 205. 206. 212. 213.} И так это организирование фразы, собственно порядок слов, очень важное дело в синтаксисе; если мы станем следить далееэти слова и вообще сочинения Ломоносова, то мы увидим ту же самую особенность, тот же порядок слов. В этом только и выражается влияние языка латинского, которое находят в произведениях Ломоносова. Мы можем встретить кроме того еще несколько употреблений, принадлежащих языку латинскому; но они и редки и не важны; разумеется в тоже время они самобытно возможны и находятся даже в русском языке. К числу таких употреблений, но менее может быть свойственных, можно отнести следующее: "Ничто на земли смертному выше и благороднее дано быть не может, как упражнение" {Полн. собр. соч. М. В. Ломоносова. Спб. 1803, ч. 3, стр. 3.} Вообще же латинский язык не имел и не мог иметь влияния на нашу грамматику, на ту нашу часть синтаксиса, которая называется управлением слов; нельзя же было явиться латинскому творительному самостоятельному; нельзя же было слову становиться в творительном падежи после сравнительной степени и пр.; сходство здесь могло быть, как мы сказали, только самобытно. Что касается до двух именительных и до двух винительных в известных глаголах, то мывстречаем это вцерковнославянском языке. Все влияние латинского языка могло быть на конструкцию, на порядок слов, на период. Обратим же внимание на порядок слов в обширном смысли, на все, в чем видят латинизм, и посмотрим, принадлежит ли он, и в какой мер, самобытно русскому языку, рассмотрим его в подробностях, в его более малых, отдельных частях, в его видоизменениях; взглянем на различные его стороны и обороты.