Оне золотом перевили мою,

Оне жемчугом убирали ее.

Сверх того пред Ломоносовым был язык церковнославянский, язык, как мы сказали, служивший также все Русской мысли, язык, выражающий отвлеченное развитие синтаксиса, являющий множество отдаленных значений в периоде; он представлял Ломоносову также элементы и уже образы, формы общего синтаксиса, но доведенного до крайности, в своем отвлеченном развитии. Синтаксис языка церковнославянского мог быть доступным русскому, или как общее, или как русский синтаксис, который должен был однако при употреблении измениться; впрочем некоторые части могли взойти как есть. Примеры такого синтаксиса мы уже привели кажется достаточно выше. Не считаем нужным приводить здесь новые и обременить рассуждение еще длинными выписками. Ломоносов же, мы знаем, читал церковнославянские книги, это было первое его чтение; он сверх того сознательно признавал важность церковнославянского языка, и следовательно влияние этого языка на его речь возможно, естественно, и даже не подлежит сомнению.

И так вот что было перед Ломоносовым, вот элементы, являвшиеся ему в жизни русского языка или вообще слова. Мы видим в них оправдание Ломоносовских латинизмов. Сверх того даже и у всех перед ним, и у Петра Великого была в слоге тяжелая конструкция; причина, следовательно, тяжести языка должна была лежать в другом (а не во влиянии Латинского языка). Мы видим, что на этих элементах основывается тот синтаксис, который упрекают в латинизме, -- конечно лишь более стройный и болееразвитый, чем в них. Язык русский мог согласно с существом своим подняться в эту высшую сферу языка, сферу общего, открывающуюся тогда, когда общее пробуждается в народ, -- и он возвысился до все; следовательно сфера эта и формы общие языка принадлежат ему потому уже самобытно; в существе его лежит возможность этих форм, этого синтаксиса; в нем уже, -- и в национальной его сферы, и так же в отвлеченном развитии мысли в слове, -- видим мы эти начала, и видим главное -- свободу синтаксиса. Ломоносов был гением языка, возведшим его в эту высшую сферу; дело его было свободно, и формы, принятые языком, принадлежали уже ему вполне, вытекали из его духа, что, думаем, мы доказали. Однако ж мы должны в тоже время согласиться, что фразы Ломоносова имеют отпечаток латинский, собственно в оттенке внешнем; что он обращал внимание на латинский язык, его избирал, иногда по крайней мере, примером своим; но в образ этого языка видел и находил он общее; он брал эти обороты как выражающие общее в языке, обороты высшей его сферы и свойственные следовательно языку русскому. Он брал их, как достояние языка русского, и потому еще, что язык русский, как именно русский, самобытно имел их или подобные им в себе, и взятое по-видимому из чуждого не было чуждое; он занимал с полным правом собственности, -- и оборот как бы вновь вырастал на русской почве, шел из русского языка и с помощию полной его свободы становился русским; язык русский и церковнославянской, как мы видели, доказывают это и вполне оправдывают Ломоносова. Легкой, волнующийся отпечаток и некоторые употребления латинские остаются сами по себе в его слоги, не противореча существу дела. Конструкция Ломоносова, порядок слов, наконец, слог его -- вполне русской, выходит из элементов русского языка.-- Мы должны обратить здесь внимание на некоторые особенности слога Ломоносова, не противоречащие нисколько словам нашим. Сперва обратим внимание на отдельные слова, о которых мы уже отчасти упоминали выше. Он употребляет слово снести вместо сравнить: снести своих и наших предков {Полн. собр. соч. М. В. Ломоносова. Спб. 1803. ч. 1, стр. 78.}; тот где мы употребляем он или даже оный; напр.: Дугу поставил в знак покоя и тою с ним завет чинил; предпринимая тех описаний {Полн. собр. соч. М. B. Ломоносова. Спб. 1803. ч. I, стр. 71, ч. 5. стр. 80.}; слово внешний в смысле иностранный: имя Славянское поздно достигло слуха внешних писателей {Там же, стр. 88.}; слово одержат в смысле владеть: Трояне одержали оные земли {Там же, стр. 90.}; слово поведение кажется в смысле развития, хода вперед, пути, или скорее обычая; он говорит о Славянах: Кроме разделения по местам, разность времени отменяет поведения {Там же, ч. 8. стр. 91.}; слово знатный в смысле великий, знаменитый, значительный: для знатного идольского пирования {Там же, стр. 99.}; слово пишет употребляет он, как обыкновенно в грамотах, вместо пишется, про Словенова сына Волхва пишет, что.... {Там же, стр. 104.}; даже: подтверждает в смысле подтверждается: и то самое подтверждает происхождением имени Колоксава {Так же, стр. 119.}; обыкновенность всмысле обычай, обыкновение; предлог за вместо в пользу; напр: за обыкновенность сих Варягов ходит на Римские области явствует из многократных военных нападений {Там же, стр. 158.} и пp.; мы бы сказали совершенно иначе: обыкновение или обычай.... явствует, доказывается и пр.; советовать, что согласно с древним употреблением, вместо советоваться: советовал с единомышленниками своими {Там же, ч. 5, стр. 145.}; порядочный в смысле устроенный, определенный, как прилагательное, происходящее от порядка: установлять порядочные дани {Полн. собр. соч. М. В. Ломоносом. Спб. 1805. ч. 8, стр. 148.}; поворотился всмысле во ротился; с малым числом людей поворотился {Там же, стр. 161.}; любим употребляется как прилагательное любимый: был любим Ольге {Там же, стр. 108.}; густость в смысл густоты: Где густостью животным тесны {Там же, ч. I, стр. 128.}; жалость в смысле сожаления, участия, любви: с жалостию и радостию целовал мать и детей своих {Там же, ч. 5, стр. 175.}; выпали в смысле сделали вылазку: сидевшие Россияне из города выпали {Там же, стр. 188.}; рассудили с винительным падежем, в смысле обдумать или размыслить: рассудив малое число своего войска, {Там же, стр. 183.} выступ вместо выступление: не дозволял жителям из него выступу {Там же, стр. 222.} и т. п. Мы выписали преимущественно из Русской Истории Ломоносова; но эти и подобные слова встречаются везде в его сочинениях. Как русский старинный оборот можно еще заметить: два сына Петровы Болгарского Государя {Там же, ч.8, стр. 176.}; встречаются иногда церковнославянские формы; напр.: одного корене (также пример нами приведенный выше в стихах); о Славяненх, в Полянех {Там же, стр. 155. 158. 159.}; но эти употребления встречаются скорее как опечатки; употребляется еже: еже задолго прежде создания монастыря Печерского {Там же, стр. 125.}, Встречается также и дательный, так называемый самостоятельный, -- оборот, который кажется нам нельзя решительно отнять не только у церковнославянского, но и у русского языка, оборот по крайней мере сомнительный: напр.: приспевшу времени выходит поединщики на сражение; во рву коню его спотыкнувшись, от падения повредил ногу {Полн. собр. соч. М. В. Ломоносова. Спб. 1805. ч. 5, стр. 221. 228.}; выражения: поклонясь садится изумленным лицом {Там же, стр. 209.} вместо с изумленным лицом, взято со слов Нестора. Мы находим период, который не считаем вполне русским, по крайней мере по месту и отношению слова: который, -- период Латинский: Чехи по описанию того ж Прокопия, жительствовавши на берегу Евксинского понта, которым в прежние времена ставил королей Римский Император, а тогда ему уже не были ни в чем послушны {Там же, 112.}. Но следующее место, по слогу, признаем мы совершенно в духе русского языка, что мы доказывали и объясняли выше: "Таким образом по единой крови и по общей пользе согласные между собою Государи в разных местах утвердясь, шатающиеся разноплеменных народов члены крепким союзом единодушного правления связали. Роптать приобыкшие Новгородцы страшились Синеусова вспоможения Рюрику; ибо он обладал сильным Белозерским Чудским народом, называемым Весью. Трувор, пребывая в близости прежнего жилища, скоро мог поднять Варягов к собственному и братей своих защищению. И так имея отвсюду взаимную подпору, неспокойных голов, которые на избрание Руриково не соглашались, принудили к молчанию, и к оказанию совершенной покорности, так что хотя Синеус по двулетном княжении скончался, а Трувор после него жил не долго; однако Рурик в великий Новгород переселился, и над Волховым обновил город". {Полн. собр. соч. М. B. Ломоносов. Спб., 1805. ч. 4, стр. 144.} Все это, как мы сказали, вполне согласно с словами нашими, остающимися во всей силе.

Язык, как было уже объяснено, является сперва в сфере разговора и имеет в сфере исключительной национальности, и здесь предстает эта неорганическая фраза, способная и убавиться и прибавиться, без изменения во всем составе. Мы сказали, что язык вместе с народом достигает сферы общего, где изменяется, развивается, образуется иначе, оторванный от случайности разговора и перенесенный в соответствующую сферу новому бытию своему, в письменность, где является уже органическая фраза, фраза высшего состава. И так всякой язык проходит эти степени развития. Но язык французский, так как и народ самый, выражающий в себенациональность по преимуществу, остался на степени языка разговорного, неорганической фразы, и, так как и народ, не открылся для общего; эта фраза неорганическая перешла и в письменности она стала необходимым условием языка французского, неспособного к другой конструкции, и в нем преимущественно живет она. Язык немецкий образовал в себе твердую конструкцию, явное, видимое присутствие общей мысли; оборот такой фразы стал необходимым законом в его письменности, и как нельзя в языки французском образовать замкнутую фразу, так напротив в немецком нельзя сказать фразу неорганическую; глагол на конце непременно в известных случаях должен быть поставлен. И там и здесь язык развившись, дал себенеуклонные формы, закон необходимый, принудительный, ибо и тот и другой язык развили только стороны языка вообще, а тот идругой язык односторонни. В русском языке напротив видим мы и ту и другую сторону, видим и тот и другой момент, видим полную всесторонность. Нам доступна речь неорганическая, французская; но там она необходимость, форма, в которую отлился язык; у нас напротив она свобода. Нам доступна и твердая конструкция немецкая, составленная по глубоким основам языка, но там она необходимость, принуждение, у нас -- свобода. И так свобода -- великое преимущество нашего всестороннего языка! Но сверх того, что всесторонний дух языка и вместе полная его свобода, заключают в себе моменты, разделенные в других языках, вследствие одностороннего развития, сверх того, -- полная свобода языка русского, делая доступный ему обороты других языков, давая самобытно ему на них право, кроме разве индивидуальных, так сказать, особенностей, -- обогащает его бесчисленным разнообразием оборотов и не имеющихся в других языках, необыкновенною их гибкостью, и вместе с тем кладет на всякой оборот отпечаток свободы, элемент, в котором живет и движется язык. Таково преимущество, свойство языка русского, так глубоко совпадающего с глубоким существом самого русского народа. Это свойство имеет великое значение, которое может быть предметом важного исследования. И так на языке нашем являются только исторические моменты языка, и ни один не застаивается на нем, не делает его односторонним, как это видим в других.

Наш язык, обладая этим свойством свободы, перешел, как мы сказали, вместе с Ломоносовым в высшую сферу языка, сферу синтаксиса органической фразы. Дело это вполне совершенно, вполне право; но, между тем, будучи таким, оно имеет свою необходимую односторонность, односторонность историческую. Самое то, что Ломоносов пробудилв языке общее, запечатлело его подвиг. Мы говорили, что начало, введение самой свободы, самой истины будет все иметь на себе ярко этот характер появления, характер начала, и тогда лишь он исчезает, когда введенное сделается уже спокойным достоянием. Так издесь: перенесение языка в сферу общего, став характеристикою, определило слог и придало ему односторонность; в Ломоносове видно, что это собственно, совершил он: история по существу своему обозначила этот момент и ярко его отличила. Введение этого общего племени, исторически необходимо стало отвлеченным. И так признавая здесь в Ломоносовском языке, таким образом характер, односторонности, мы признаем в нем отчасти и латинское влияние, как фактически, так и по смыслу самому; ибо здесь общее, и по преимуществу общее, входило в язык, -- и как общее по преимуществу, явилось латинское влияние, латинские фразы, которые не противореча самобытному свойству русского языка, сохраняли свой отвлеченный латинский характер; именно в то время, в которое они появились, этот как бы чуждый характер фраз (мы не говорим про всякую их форму и вообще) имеет значение оправдываемое моментом; это было не заимствование, скорее сочувствие нашего языка с латинским. До Ломоносова письменность была чужда языку; но не была приобретенная сфера, в которой он получил свободные права гражданства; и потому вообще, касаясь бумаги, он или принимал неловкие формы, подобные тем, которые встречает в грамотах, формы пишущегося разговора, или принимал формы отвлеченные, тяжелые, условленные отчасти церковнославянским, отчасти может быть иностранным синтаксисом. Откуда же причина этому? Причина лежит в отвлеченности письменной, общей сферы, и вместе в той необходимой потребности иметь ее, занять в ней место. Этот характер письменного языка много объясняет язык Ломоносова против мнения о латинизмах {Что касается до влияния немецкого направления, то некоторые может быть захотят видеть его во многом употреблении неопределенного наклонения; тогда мы отсылаем их к русскому народному языку, к грамотам и другим письменным памятникам, из которых мы привели выше довольно примеров. (См. выше).}.

И так Ломоносов был первый индивидуум, возникший в истории нашей литературы и начавший собою новый ее период. Он оторвал русский язык от исключительной национальности и поставил существенные, истинные отношения между им и церковнославянским, ввел язык в высшую сферу и дал ему там самобытное место, право гражданства. Вот великий подвиг, осуществляющий в себе великое значение Ломоносова! Но в тоже время дело, при всем своем совершенстве и полноте, имелохарактер односторонности, состоявшей в самом совершении этого дела, в яркости выступления этого общего, долженствовавшего возникнуть в языке русском; этот факт был историческим моментом. Дело Ломоносова, совершенное в самом себе, явившись необходимо односторонностью, должно было развиться, пойти далее. (Мы уже отвечали на обвинения в латинизмах, во влиянии иностранном). Весь дальнейший ход есть не что иное, как только развитие его великого подвига, ему вполне принадлежащего.

Вслед за Ломоносовым, в истории языка настал период, развивший односторонность его дела; язык отвлекал, как бы, вновь собственно одну сторону и имел характер новой отвлеченности. Тяжелая, твердая конструкция являлась исключительно в письменности, являлась там как закон, как необходимый образ мысли на бумаге, следовательно совершенно противно русской свободе языка. Этот период односторонности истинного подвига, выражавшийся также в отвлеченном употреблении языка церковнославянского, наставший вслед за Ломоносовым, разумеется представил живее, присущую слогу последнего, односторонность; там она была принадлежностью самого явления, здесь напротив взята была собственно одна односторонность и остальному из этого велено было молчать. Дело Ломоносова было понято (согласно с ходом исторического развития), односторонне и односторонне стало развиваться. За Ломоносовым явилось множество писателей. Писатели сделали себе необходимое правило из тяжелой конструкции, из славянизмов, взяли отвлеченно только эту сторону синтаксиса, -- и таким образом образовался односторонний, тяжелый слог, удалявший простую форму фразы. Это противоречило совершенно существу русского языка, который допускает свободно все, формы оборота. Сумароков, Державин, Херасков и др., все имеют этот общий характер в слоге и в выборе слов. И если, у Державина особенно, проявляются слова простые, то видна сейчас смелость их употребления, и это ясно в то же время показывает, что они не имеют свободного права гражданства. И так, этот отвлеченный, односторонний, слог (при таком положении слога было сочувствие с латинским, немецким, церковнославянским языками), противоречивший существу русского языка, стал тяготеть над русским словом. Русское слово его не отвергало, но не его одного: оно не было исключительно. Самые также те выражения, которые кажутся тяжелыми, получают другой характер, когда занимают одно из меств слове, когда при них свободно становятся другие, когда они не исключительны, когда являются в элементе полной свободы. Направление это было ложно; ложь односторонности должна была обличиться; должна была вполне быть оправдана другая сторона, сторона разговора.-- Как защитник этой другой стороны, живой, законной и забытой в языке при отвлеченном и тяжелом, господствующем присутствии этого общего, явился Карамзин. Карамзин подал голос в пользу разговорного языка и, имея полное право в своей защите против односторонности, восстал односторонне; его право дало ему силу; переворот был решителен. Карамзин удалил язык в другую крайность; он восстал за целую сферу слова, вытисняемую из слога. Он был также неправ, как и последователи Ломоносова, но он также был прав, как защитник стороны языка, и в тоже время за него была историческая потребность. Он расторгнул эту твердую конструкцию мысли, он удалил эту органическую фразу и явил эту легкую, ничем не замкнутую, открытую конструкцию, неорганическую фразу; текущий слог его -- эта вечно бесконечная, доступная приращению конструкция, -- справедливый в своем протесте, был решительно неправ сам по себе, в своей исключительности; он низвел язык со степени его могущества, его синтаксической силы; он явил нам жидкую фразу, как нитка тянущуюся. Слог Карамзина, вообще, лишен силы, часто изнежен и манерен, при видимой своей естественности. Карамзин в слоге своем, что и понятно, сочувствовал языку французскому, и потому у него часто встречаются галлицизмы. Об нем здесь кстати можно сказать то, что говорит о французах Ломоносов: Французы, которые во всем хотят натурально поступать, однако почти всегда противно своему намерению чинят. {Полн. собр. соч. М. В. Лононосова. Спб., 1803. ч. 1. стр. 16.} Если в своей русской истории и возвращался он несколько к конструкции более твердой, то значение его состояло именно в этом образовании другого слога, основанного на разговор вообще, и даже в самой крайности его, вызванной крайностью противоположного направления. Карамзин произвел последователей или лучше все последовало ему, и слог вдался в другую односторонность. Карамзин был именно историческое лицо, исторический момент в нашей литературе, так как мы выше определили этот момент вообще. Он не был поэт, он не мог занять самостоятельного места в литератур. Слог, вот его стера, сфера чисто историческая, и сфера, в которой занимает он такое великое, могущественное место. Направление им данное явилось в своей односторонности; была разрушена крепкая органическая фраза; вместо нее явилась фраза легкая, лишенная силы, фраза одним словом неорганическая. Она имеет такое же законное место в нашем языке, и обвинение на нее, как и в предыдущем противоположном направлении, падает в односторонности, которая дает ей тип повсеместности, этот слабый, нетвердый характер, что уничтожилось бы присутствием другой стороны языка, и сама она, как мы сказали о фразе противоположной, получила бы другой приличный ей характер и полное оправдание и сохранила бы все неотрицаемые права свои и все принадлежащее ей достоинство, явилась бы как сторона в общем элементе свободы языка.-- Это направление продолжалось или лучше продолжается и до вашего времени; в пользу естественности и разговорности восстают на коренные Формы языка, на никогда неотъемлемое его достояние; вместе с защитой языка разговорного соединено нападение на церковнославянизмы (не только в оборотах, но и словах), что очень понятно, ибо они проникнуты общим характером. Здесь впрочем является уже крайность самого Карамзинского направления, до которой он сам никогда не достигал и не хотел достигать. Крайность эта не имеет силы, ибо она слишком напряжена и искусственна и не может сдержать крепкий и сильный язык. Крайность крайнего направления, всегда более доступная для людей ограниченных, которым надо резкое, -- она думает восставать на церковнославянизмы в русском языке; но в таком случае надо бы вычеркнуть большую половину стихов Пушкина {Ея пленительные очи.... Ты мне была святыней. Пред ней же я притворствовать не смеюи пр. и пр.} и др., прозы Гоголя; надо бы уничтожить то, что составляет и силу и красоту языка, что составляет наше преимущество перед другими. И так это одностороннее направление продолжается и до наших дней. Но нельзя однако отрицать реакции против него.

Какой же результат таких направлении, такого развития? Что же такое наш язык, в чем же существо его? Мы видели два направления после великого дела проникновения языка общим, перенесения это в сферу общего. Одно, прямо примыкаясь к великому моменту, есть одностороннее следствие совершенного дела, следствие, объясняемое историческим развитием; направление языка отвлеченно письменное, отвлеченно общее. Другое, как всегда при развитии одностороннем, есть необходимое опровержение предыдущей односторонности, совершенно справедливое, во опять являющееся в новой односторонности; направление языка отвлеченно разговорное, отвлеченно случайное. И то и другое было односторонне, и то и другое имеет право и место в русском языке, и то и другое делалось необходимо. Дело Ломоносова должно было получить полное развитие. Неправо то, когда органическая фраза, необходимая, проникнутая строгостью построения, фраза мысли, имеющая полную законность присутствия в нашем языке, исключала из его существа фразу легкую, случайную, разговорную. Неправ Карамзин, когда восстав за разговорную фразу и дав ей место в языке, которое бесспорно она имеет, -- неправ он, когда разрушил крепкую, железную конструкцию, всю исполненную силы, когда не понял ее и заменил ее своею фразою. Это было новое притязание национального разговорного языка, от начала существующего, притязание в новой сфере языка, в которой конечно должно выражаться все существо его письменности, в которой и предъявили свои права, и разговорный случайный элемент, и элемент собственно мысли общей, -- предъявила права свои, одним словом, великая свобода языка. Карамзин дал языку разговорному это законное место в письменности; но только место имеет он, и ложно то, когда отвлеченно, односторонне убегает замкнутой органической конструкции, когда заменяет ее, как почти до сих пор, фразою мелкою, неорганическою. Результат этих направлений, -- непременное соприсутствие и той и другой стороны, не как двух односторонностей, но как двух сторон языка, в элемент свободы; существо нашего языка есть полная свобода слова. Этот результат недаром достался; он должен был быть определен развитием, и он оправдан развитием. Но теперь односторонность должна уже исчезнуть, теперь место языку разговорному уже дано, и мы должны признать вновь другую сторону языка нашего, фразу органическую, фразу, появившуюся впервые у Ломоносова и продолжавшуюся потом, признать наперед, отрицанием ее односторонности, не перед положением другой стороны языка, но после, как свободную, необходимую сторону языка. Мы должны дать другой характер фразе Карамзина, понять ее, не в ее исключительном требовании, но опять, как только свободную сторону языка. Слог Карамзина не может быть нашим слогом, взятый со всей его характеристикою, как исторический момент. В нем слишком слышно противодействие, освобождение, а освобождение не есть свобода. Да, теперь именно должны быть отдания права фразе органической не в односторонности ее, а в истине. Существо нашего языка, повторяем, есть полная свобода слова. Письменность уже по сфере своей отличается от разговора; писать так как говорят, нельзя; иначе надо было бы также запинаться, перебивать свою фразу, вдруг изменять конструкцию, и тогда такой письменный язык был бы похож на язык наших древних грамот. Но письменность, являющая все существо языка, все его элементы, имеет в себе элемент разговорный, но очищенный от случайности разговора, но как элемент. Когда мы защищаем органическую фразу, называем ее фразою письменною по преимуществу, мы нисколько не думаем признавать только ее одну в письменности; это была бы односторонность противная духу русского языка. Мы вполне допускаем и разговорную фразу, везде, где может она явиться; мы только против ее притязания исключить другую, органическую фразу. Везде, где разговор и по форме и по содержанию, везде имеет она там место, а особенно в некоторых сочинениях, где самый разговор выступает на сцену, как в комедиях Гоголя. Или лучше сказать, не назначая место ни той, вы другой конструкции, мы признаем их в языке, как образы (формы), в которых он является, как соприсутствующие его моменты, стороны. Мы должны определить и ту и другую конструкцию; все значение их предстает из определения их существа; из этого явится и соответственность их с содержанием; но неестественно назначить их для употребления там или здесь и таким образом извне наложить их, как формы. И так отделив вообще письменность от разговора, посмотрим, какое отношение между фразой общей органической и случайной неорганической в письменности. Мы сказали уже, что в разговорной фразе язык еще не оторвался от сферы случайности, в ней нет твердого сочленения, проникнутого мыслию; она вся полна блеска и движения, полна жизни пролетающей, и как час к часу, день ко дню, время ко времени, она может прибывать, открытая всегда течению времени; она вся говорит, но зато она вся в случайности, вся предана ей, имеет ее достоинства и недостатки, выгоды и невыгоды. Но эта живость случайности не есть еще предел развития. Нет, дух идет далее, отрешается от случайности и переходит в сферу общего. Так развивается и язык; от этой неорганической фразы переходит он к другой, которая опять, как фраза, уже свободна от случайности, уже, как фраза, опять проникнута общим; это фраза органическая; мысль, общее проникло весь ее состав, оторвало от случайности и организировало ее в неколебимое целое; в ней является твердое сочленение, проникнутое мыслию; разговор с своею случайностию бессилен перед нею, не может разрушить ее стройного состава; она возникла на почве уединенной мысли, не в звуках разговора, но в молчаливом воплощении идеи, и ее сферою преимущественно может назваться письменность. Это фраза общая, фраза мыслящая. Легкомысленно называть ее тяжелою и нападать на нее, не понимая ее. Такая фраза есть торжество мысли в слове. Французы, эта национальность по преимуществу, по преимуществу только живущие, имеют только неорганическую, случайную, разговорную фразу. Немцы, не имеющие жизни национальной, единственной, необходимой жизни народа, по преимуществу мыслящий народ, имеют преимущественно фразу мыслящую, общую, органическую. Благо нам, что мы, -- и мыслящий и живущий народ, и национальный и общий, -- имеем свободно и ту и другую, что свобода есть существо нашего языка, и ложно было бы, еслиб мы не признавали эту глубокую по своему составу, мыслящую органическую фразу. Напротив, согласно с историческим положением нашего времени, мы отдаем полное, свободное гражданство в нашем языке фразы органической, и таким образом оправдывается и является в своей истине великое дело Ломоносова. Что касается до отношения языка письменного к разговорному, то я думаю мы уже выразили нашу мысль, мы определили уже его, определив Фразу органическую, по преимуществу письменную, и неорганическую, по преимуществу разговорную. Мы признаем в письменности язык разговорный, очищенный уже самою сферою, признаем вполне его право; но мы решительно против его притязания на какую бы то ни было исключительность в сфере нашей письменности.

Вместе с отношением фразы органической и неорганической, языка письменного к разговорному, является отношение языка церковнославянского к русскому. Как в направлении до Карамзина были принимаемы церковнославянизмы, так были они отвергаемы потом в направлении, данном Карамзиным, доведенном до крайности и продолжающемся до нашего времени. Ломоносов постановил отношение церковнославярского языка к русскому; но также как все его дело, о чем выше мы говорили, оно приняло характер односторонности. Язык церковнославянский есть язык проникнутый весь общим, неупотребляемый в разговоре, но доступный всякому русскому, доступный и для употребления. Между ним и русским языком лежит тесная связь, именно связь общего, связь, освященная издавна его религиозным, общим значением. Слова церковнославянского языка оторваны от случайности, и всегда, когда язык наш наполняется общим содержанием, являются они, им полные, и прекрасно придают языку этот характер, совершенно свободно, без всякой дисгармонии, являясь в нем, на правах общего. Это не цитаты из чужого языка, из латинского напр. -- это доступные, родные слова его, это наш общий язык, находящийся в постоянной живой связи с русским, вследствие общего. Современно с первым, отвлеченно общим направлением, он отвлеченно употреблялся, и ему придавалась та же соответствующая исключительность, какая и замкнутой конструкции вообще. Потом также отвлеченно отвергался он, во имя Русского языка; и там и здесь было такое же право и такая же односторонность; отрицание его, и как вообще Карамзинское направление, продолжается и до вашего времени и также ложно. По этому пути мы бы должны были отказаться от красот нашего слога. Нет, язык церковнославянский имеет постоянное значение для нашего языка; отношение и живая связь его с нашим необходима и истинна; характер общего, ему принадлежащий, проникает каждое его слово и употребление слов его делает этим общим. Вечную пищу общей жизни хранит он длянашего языка, и при его постоянно важном и общем характере, вполне разнообразно развивается и живет наш изменяющийся язык, отношения же их, как мы сказали, родственны и как отношения языков и в тоже время как отношения, освященные историею. Язык церковнославянский, как небо подымается над нашим языком, и он величествен и прекрасен как небо; и если мы не всегда готовы быть в случайности, часто темной и ничтожной, если мы можем отвлечься от нее и поднять голову, то конечно церковнославянский язык вполне тогда является нам со своим значением, вполне важен для нас, и мы его понимаем. Мы опять должны прибавим что здесь мы говорим собственно об языке, слоге, остаемся в сфере языка и следовательно говорим собственно о его достоинствах, свойстве, преимуществах, сущности. Итак церковнославянский язык имеет право гражданства (в словах и даже отчасти оборотах) в нашем языке. Мы признаем, что эти отношения должны были быть вновь оправданы, принимая историческое условие нашего времени. Эти отношения вековечны, или что еще лучше выражает, существенны.-- И таким образом здесь вновь оправдывается и является в своей истине великое дело Ломоносова, положившего отношения между церковнославянским и русским языками, так существенно связанные с его подвигом вообще.