Краткий обзор исторической жизни и развития домосковской России, представленный нами согласно учению славянофилов или, точнее, по указаниям их, в предшествовавшей нашей статье изображает нам ясную картину того, что можно назвать земским правом древней Руси, определяет, в чем заключалась роль земли в общей совокупности государственного дела. Отрицать существование этой роли земли с самого основания государственности в России совершенно не возможно точно так же, как невозможно отрицать государственный характер ее вмешательства. Можно замечать в историческом обороте случаи отдельного нарушения права земли, считать право это не получившим полной определенности и оформленности, но нельзя почитать вмешательство земли в государственное дело рядом исторических случайностей, полагать, что земля оказывала более или менее постоянное свое вмешательство без особого освященного государственностью на то права.
С основанием единодержавия, когда начали выясняться и определяться все вообще общественные и государственные отношения, когда сила полунемого предания стала исподволь уступать место силе сознательного закона, когда для русского народа начался период исторического самосознания -- права земли, земское право России получило также более определенный и уяснившийся характер. Но отсюда вовсе еще не следует, чтобы московский период создал что-нибудь новое, доселе небывалое. Волею, а может быть, еще больше неволею, он только сделал более сознательным существовавший до того времени порядок, придал большую определенность существовавшим и до того времени государственным отношениям.
Занятия К. С. Аксакова преимущественно историею московского периода, и другие побочные обстоятельства, о которых подробнее будем мы сейчас говорить, придали стремлениям славянофилов характер благоговения перед специально московскою Русью, -- ошибка, которой далеко не вполне чужды были некоторые и из числа самих славянофилов. Такой вывод был и вполне ошибочен и вполне даже зловреден. В сущности, славянофилы останавливались в московском периоде только перед единою историческою Россией, неделимою ни на какие периоды, но в московском участке своей истории, более определенно выразившей свою сущность и свои исконные вековые предания. Зловредность такой ошибки заключалась в том, что московский период русской истории, кроме стихии русской и чисто исторической, заключал в себе и другие совершенно посторонние элементы, а смешение этих элементов с сутью исторического предания, выставление их в качестве необходимых атрибутов народного -- исторического идеала, разумеется, не могло не иметь искажающего влияния.
Все высказанное нами в предшествовавшей статье является обрисованным с большею яркостью в московский период русской истории. Но отсюда вовсе еще не следует, чтобы все это было создано только Москвою и московским периодом. Не явствует отсюда даже и того, чтобы Москва не представлялась порою и враждебной всему этому строю, хотя она и должна была рано или поздно ему подчиниться.
Славянофилы чувствовали к Москве вполне исключительное, особое пристрастие, которое заставляло их для многого закрывать совершенно глаза. Они упустили из виду, что гораздо ранее германских немцев Петра и Петербурга забрались в Россию немцы византийские, влияние которых, сказавшееся преимущественно именно в Москве, было далеко не маловажным, как то явствует между прочим уже из слов Берсени Беклемишева1, приведенных нами в одной из предшествовавших статей. Недаром находил пылкий приверженец существовавшего ранее строя, что вся земля мутится и меняет стародавний обычай, и причину всей этой смуты недаром видел он именно в византизме.
Славянофилы упустили из вида, что наряду с византийскими немцами действовали на головы государственников того времени и настоящие западные европейцы своими соблазнительными рассказами, вроде рассказов о том, "как шпанский король свою землю чистил" (речь идет о Фердинанде-католике2 и инквизиции), что сами папы прельщали государей московских соблазняющим титулом императоров римских, ибо-де к России перешла корона византийская, а потому и вся совокупность византийских преданий.
Славянофилы совершенно позабыли, что наряду с стремлением к единству России, хотя бы и получающему в Москве свое средоточие, громко раздавался в исторической России и вопль против Москвы, против московской гордыни, московских порядков, московской волокиты и т. п., проникший и в летописи и даже в пословицы русские и проявившийся рядом исторических фактов. Они совершенно упускали из вида, что и великое народное действие, великое дело освобождения началось не в Москве, а далеко от Москвы, преимущественно на окраинах тогдашней России, там, где московское влияние было наименее сильно. На защиту России поднялись, собственно говоря, силы домосковского периода, домосковская земля или земщина, хотя, разумеется, без московской централизации такой подвиг был бы и немыслим, так как приходился бы не под силу народу. Специально московские традиции не надо отождествлять с самим фактом объединения России. Скрепя сердце присоединились к Москве многие и многие области России, высоко ценя начало единения, но не уважая ни Москвы, ни московских порядков. (Желающих ближе познакомиться с делом отсылаем к превосходной статье А. Щапова3 "Великорусские области и смутное время". Отечественные записки. 1861. Октябрь.)
Пристрастие славянофилов к Москве играло, с одной стороны, роль так называемого патриотизма колокольни -- patriotisme du clochet {патриотизм низов (фр.). -- Ред. }, с другой стороны, Москва была дорога им как противоположность Петербурга, как арена собственной их деятельности.
"Москва вырабатывает русскую мысль", -- говорит К. С. Аксаков в одном из своих отрывочных замечаний, приложенных издателем к концу первого тома его сочинений. В другом месте тот же самый писатель, указывая на заслуги Москвы с 1612 года, заканчивает и указанием на то, что Москва в настоящую минуту служит горнилом обновления русской мысли и русского чувства, что из нее выходят в настоящее время люди, решающиеся мыслить и чувствовать по-русски, что из нее готовится будущее обновление России.
Трезвее взглянул на Москву А. С. Хомяков, хотя мысль свою и выразил он в форме стихотворения, прочувствованного и прекрасного. Мы говорим об известном стихотворении: