Апрѣля 2-е, Вторникъ.
Четвертаго дня, т. е. въ Субботу, случилось комическое явленіе: Кокошкинъ собралъ экстра-ордин. собраніе общества {Общество Любителей Россійской Словесности.}, вмѣсто приготовительнаго, я не ѣздилъ, и общество, по предложенію И. И. Давыдова, избрало Полеваго въ дѣйствительные члены! Изъ 12 избирателей, семеро были враги его -- и выбрали единогласно! Выбрали въ то время, когда Университетъ потерпѣлъ за него оскорбленіе. Не доказываетъ-ли это, что личныя достоинства Пол. заставили молчать и злобу и зависть?... Дурацкая исторія! Я вышелъ изъ членовъ; вѣроятно всѣ профессора сдѣлаютъ тоже. Простите, милый другъ! Не забывайте насъ подъ небомъ чуждымъ.
Вотъ кто были члены: Кокошкинъ Загоскинъ, М. Г. Павловъ, Раичъ, И. Калайдовичъ, Макаровъ, Каразинъ, Давыдовъ, Масловъ, Василевскій; остальныхъ не помню.
2.
1829, Октября 25 дня.
Письма ваши, милый, любезный Степанъ Петровичъ, и ко мнѣ и не ко мнѣ писанныя, восхищаютъ меня всегда. Благодарю васъ за дружескую память; вы не ошибаетесь въ моихъ чувствахъ къ вамъ; права отсутствующаго друга для меня милѣе и священнѣе правъ друзей присутствующихъ. Всякой день переношусь воображеніемъ къ вамъ: вижу, какъ вы осматриваете Помпею, глядите на Тибръ, на гробницу Адріанову, сердцемъ постигаю ваши чувства и угадываю что думаетъ и о чемъ мечтаетъ ваша умная, пылкая головушка. Въ присланныхъ вами письмахъ много нахожу истинно-высокаго и прекраснаго, не безъ примѣси иногда темнаго, мечтательнаго. Теперь поговорю съ вами подробно о Вадимѣ {С. П. Шевыревъ написалъ либретто для оперы подъ названіемъ Вадимъ, заимствовавъ содержаніе изъ извѣстной поэмы Жуковскаго. Послѣ разныхъ передѣлокъ, уже лѣтъ черезъ 20, если не больше, дана была на сценѣ эта опера (музыка Верстовскаго), но подъ названіемъ Громобой. Она не имѣла успѣха.}: онъ лежитъ у меня на сердцѣ. Жалко смотрѣть на музыкальную жажду Алексѣя Николаевича {Верстовскаго.}, которую удовлетворить покуда нельзя еще. Мудрено вполнѣ объясниться на такомъ разстояніи, но я попробую. Я никогда не оскорблю васъ мыслію, что вы можете подосадывать на наши замѣчанія при всемъ вашемъ талантѣ, умѣ, прекрасныхъ стихахъ и счастливыхъ (драматически) мысляхъ, Вадимъ, въ теперешнемъ его видѣ, не можетъ явиться на сцену и даже въ печать. Ваша неопытность -- единственная тому причина. Театръ не терпитъ отвлеченныхъ мыслей, темноты, да и цензура не пропуститъ Вадима. Владиміра нельзя вывести на сцену: развѣ Олега или Святослава? Преображенія дѣвъ и Вадима также не позволятъ. Видя собственное наше незнаніе сцены, будучи многимъ недовольны, не зная почему, мы рѣшились прочесть вашу оперу кн. Шаховскому. Онъ принялъ въ ней живѣйшее участіе, съ жаромъ два раза со мною читалъ ее и открылъ намъ всѣ сценическія тайны -- его опытность, нерѣдкое паденіе и торжество, заставляютъ имѣть къ нему довѣренность.
У меня вошла въ голову мысль, которую другіе не осмѣлятся предложить вамъ, и я не предложилъ бы ее другому. Вы писали оперу не для славы, вы приносите благодарную жертву дружбѣ и доставляли случай для проявленія музыкальнаго таланта Верстовскому. Довершите же свое начало, отдайте мнѣ въ полное распоряженіе Вадима. Ваша высокая мысль не можетъ быть съ успѣхомъ выражена на сценѣ, еще менѣе въ оперѣ, я боюсь, что переписка объ разныхъ перемѣнахъ оттянетъ дѣло весьма далеко. Уполномочьте насъ на всѣ перемѣны и перестановки, сообразно сценѣ и музыкѣ. Будьте увѣрены, любезный другъ, что несогласіе ваше на нашу просьбу не можетъ возбудить какой нибудь досады во мнѣ. И такъ предаю все на вашу волю. Ждемъ немедленнаго и рѣшительнаго отвѣта.
Въ литературѣ у насъ кромѣ срамной полемики ничего нѣтъ. Сумашествіе К. Калайдовича прошло. Хлопочемъ, какъ бы пособить его совершенному выздоровленію. На сихъ дняхъ пріѣхалъ Гумбольтъ: зараза выгнала его изъ степей Киргизскихъ. Сегодня даютъ ему вечеръ въ залѣ Благороднаго Собранія.
3.
1830 года Мая 12 дня. Москва.