Джонсон не обманывался и от глупости рэби Бизн не заключал к его ничтожеству. Он влагает в глотку этого пророка определенное указание на близость и неизбежность гражданской войны. Гнилость режима была ясна придворному поэту, он понимал, что придворная дрянь не сможет отстоять страны от нападения дикарей изуверов, какими он себе рисовал пуритан. Еще недавно он задумывался над историей Катилины. Но там его герои опирался на кучку обделенных в государственном грабеже дворян, к тому же ему противустояли Цицерон и Катон. А сейчас, он не видел в поле своего зрения ни того, ни другого. Да и анализ, проделанный им при создании несчастной трагедии, должен был разочаровать его в обоих образцах античной доблести. Положение было явно безнадежным и комедия являлась прощанием с той жизнерадостностью, которую впитывал в себя юноша-каменщик, читавший Овидия, в перерыве укладки кирпичей училища римского права. Она -- итог и прощание.
Сыграли ее в октябре 1614 года. Играли на новом место. Старый "Глобус", театр, с которым было связано столько воспоминаний, лежал в развалинах. Бен Джонсон лично наблюдал пожар, истребивший его в предыдущем году, вскоре после возвращения из Парижа. Старый стервятник Генсло только и ждал исчезновения конкурента, чтобы обосноваться на его месте. Рядом с пепелищем "Глобуса" он успел водрузить свой театр, многозначительно названный "Надежда" и равно приспособленный как под актерское представление, так и под медвежью травлю. В этой "Надежде" (которой было суждено обмануть своего обладателя, по общему правилу всякой надежды) и была сыграна "Ярмарка". Через год "Глобус" был выстроен заново и стал работать не хуже прежнего к превеликому огорчению Генсло.
Успех комедии был огромный. Он искренно огорчил Бен Джонсона. Комедия была принята как фарс и радовались именно тем грубым шуткам, которые она осмеивала. Замечательную сцену кукольного театра скоро вымарали, чтобы не дразнить пуритан -- острота и предупреждение об опасности поняты не были. Такой успех для Бена казался хуже всякого поражения. Он надолго отказался от работы для театра.
За два года до него такое же решение принял, как мы видели, Шекспир, а немного позже Шекспира другой друг Джонсона -- Фрэнсис Бомонт. Факт оставления драмы тремя наиболее могучими поэтами эпохи и хронологическая близость этих отречений со стороны людей, находившихся на вершине литературно-сценической славы, не случаен. Театр перестал быть интеллектуальным центром города, он переставал быть народным зрелищем, местом обслуживания интересов широких масс населения и все более становился сословным предприятием, со всеми из этого вытекающими последствиями. Участь эта была естественной и зародыш ее имелся в самом акте освобождения театра от городской цензуры. Эта его победа, приведшая к расцвету индивидуального творчества, теперь оборачивалась своей дурной стороной. Тем, кто хотел и быть в театре чем-либо побольше чем простым развлекателем, в нем уже нечего было делать. Отъезд из Лондона замедлил уход Бен Джонсона от театра, а может быть и прирожденные ему упрямство и оптимизм, но такой исход все равно был неизбежен.
Через год с небольшим вышел том его драматических произведений. Это было новой сенсацией. Небывалый факт обсуждался с обычной страстностью, сопровождавшей каждое новшество Бена. Поражала смелость драматурга, озаглавившего книгу именем "Труды", драматические поэмы обычно не принимались в серьез и их называли "игра". Кто-то из остряков-литераторов, может быть Марстон, отчаявшийся в надежде вернуть себе расположение учителя, придумал объяснение в формуле: "что иному игра -- Бен Джонсону труд". На этом все успокоились, но термин остался в английской литературе и до сих пор всякое собрание сочинений там называется "Труды".
Но время шло и двор вел себя, как бы припоминая ту греческую поговорку Тиверия, которую он мог найти в джонсоновском тексте "Сеяна": "когда умру, пусть хоть огонь с землею смешивается". Праздник сменялся праздником, торжество торжеством. Маска заказывалась Бон Джонсону за маской. Ort писал их с обычною тонкостью и удовольствием, ему нравилось играть цветами, мотыльками и радугой, к тому- же Иниго Джонс уехал из Англии вскоре после "Ярмарки", и никто но мешал ставить маски, как этого хотел бы их написатель.
Было ли расставание ссорой, не представляется возможным установить. Отношения давно были натянутыми и вряд ли то сходство с Иниго, которые современники упорно усматривали в марионеточном дел мастере последней комедии, было способно смягчать развившееся в архитекторе озлобление. Личной сатиры конечно но было, равно как и портретного сходства, Джонсон наделил Ланторна некоторыми чертами Джонса в не большей мере, чем надолял своим воображаемым положением дядьку Вэспа или пристрастием к цитатам из латинских поэтов судью Оверду. Впрочем человек настороженный и придирчивый мог обидеться, что его, художника и планировщика мизансцен, приравнивают к мастеру дергать марионеток за веревочки. Общая участь мастеров мизансцены -- им всегда приписывается склонность обратить своих лицедеев в куклы.
Все же свое отречение от театра Джонсон переносил с трудом и не выдержал: в год выхода "Трудов" была сыграна его новая комедия "Чорт глуп, как осел". Яркая сатира этой пьесы направлена по трем линиям. Первая стрела пущена в разрастающуюся страсть к обновлению стародавней комедии с чертями, обнаруженную театром, все более терявшим городскую публику и прибегавшим к старым рецептам вовлечения зрителя в свои пустевшие залы. Второй удар направлен против общего интереса к чертовщине, поощренного личным пристрастием короля к вопросам демонологии. Яков в свое время написал целую книгу на этот предмет и, в качестве шотландца, свято веруя в наличие ведьм, принимал непосредственное участие в процессах, возбуждаемых против женщин, заподозренных в столь ужасном злодеянии. Он настолько заботился о научной постановке вопроса, что в этих процессах даже не вмешивался в судоговорение, отклоняя от себя судейские привилегии своего сана, а довольствовался ролью эксперта по опознанию действительных признаков ведьмы. К чести Якова будь сказано, он чаще всего находил, что подсудимые не удовлетворяют всем признакам, которые по его трактату должны иметься у подлинной ведьмы. Здесь говорило не человеколюбие и не сомнение в самом существовании ведовства, но педантизм схоласта, желавшего полного подтверждения своей нелепой системы. Издеваясь над концепцией чорта, существа настолько глупого, что средней руки лондонские мошенники обводят его вокруг пальца и подводят его настолько, что ни в чем неповинного чорта приговаривают к повешению, Джонсон высмеивал и возможность союзников у этого нелепого существа в обществе, столь далеко опередившем ад по части лукавства.
Третья стрела задевает правительственную изобретательность по части измышления монополий и спекулятивное прожектерство, в те времена распустившееся махровым цветом. Эта часть сатиры была каплей, переполнившей чашу терпения Якова -- он лично предложил Джонсону вымарать "непристойную историю с продажей подводных земель". Поэту оставалось мириться с этой купюрой. Она была возмещена заказом маски. Всего за время с 1614 по 1618 год Беи Джонсон написал и поставил их пять. Но все-таки зимой восемнадцатого года двор остался опять без маски Бен Джонсона: поэт ушел из Лондона.
Летом восемнадцтого года он заявил о своем намерении совершить прогулку пешком. Прогулка намечалась подстать Бенову размаху вообще, из Лондона и Эдинбург, т. е. от одного края острова до другого, в длину. Причину Джонсон выставил вполне уважительную: он растолстел и считал, что добрый моцион будет ему полезен, лучшего, действительно, придумать было нельзя. Однако, можно думать, что этому объяснению хитроумного поэта не очень поверили, и кто следует дал ему понять, что от такой эксцентричной прогулки лучше бы отказаться. Бэкон выразил ему свое мнение о способах передвижения поэзии: лучше всего ей итти не иными стопами, как хореи и дактили. Были, вероятно, и другие указания в том же роде, но когда упрямство Джонсона оказалось неодолимым, кое-кто из придворных решил высмеять всю затею и затенить ее исключительность.