Возможно и возможно вполне, что она повторяла его в прямом порядке в части сценарной; зеркальность фабулы тогда является оправданной: она маскирует тождество построения. Это не так наивно, как кажется.
Итак, мы видим такие параллельные моменты сценарии; имеется два двора, связанных известными политическими счетами, изложенными в прологе (монолог Андреа и рассказ Горацио); между этими дворами связь поддерживается послами, чрезвычайно быстро ездящими и возвращающимися, и активными носителями конфликтов являются не сами короли, а наследники связанных фабулой королевств -- Бальтазар и Фортинбрас; второй двор вводится эпизодически, и с ним связана драма превратностей. В конечной развязке присутствует, но не принимает участия представитель второстепенного по действию двора.
Эти соображения лишний раз подкрепляют мою гипотезу, что в основном тексте шекспировского "Гамлета" роль Фортинбраса намечалась значительно большей, чем она дошла до нас в последующих переработках, и уж, конечно, она была значительней в "Мести Гамлета".
Призрак убитого, порождающего месть, открывает трагедию, а следующей сценой является сцена при главном дворе -- торжественный прием.
Парад победоносного войска. В "Испанской трагедии" он открывает действие, в "Гамлете" заключает его. Возможно, что "Месть Гамлета" воспроизводила это обращение.
Устранение нежелательных лиц посредством отсутствия обещанного письма (Педрингано) заменено в "Гамлете" устранением посредством письма подделанного. Поскольку эта перипетия связана с построением системы двух дворов и посольств, допустимо предположить, что она использована и в "Мести Гамлета".
Сцена на сцене могла встретиться и в "Мести Гамлета", однако, не в смысле психологического обличения преступников. Психология не свойственна Киду, как не свойственна она и тогдашнему следственному производству, улики должны быть материальны. Например, кровотечение трупа при подведении к нему подследственного, личные его показания, хотя бы подслушанные достоверным свидетелем, или уличающее письмо сообщника или свидетеля же. Представление Иеронимо преследует цель маскирования реального убийства его сценическим подобием, а вовсе не обличение, тем более психологическое. Здесь Шекспир работал заново, вернее, согласно своему обычаю, применял в своих целях выработанное предшественниками в совершенно других видах. Этот наиболее разительный по сходству эпизод повторяет собой всю преобразующую работу авонца над трагедией мести: он применяет готовый канон в целях, совершенно чуждых и враждебных его изобретателю.
Вот приблизительно и все сценарное сходство "Гамлета" с "Испанской трагедией", а, стало быть, поскольку установить это в наших силах, и с ее непосредственным потомством -- "Местью Гамлета". Мы видим, что оно значительно меньше, чем сходство с каноном драмы мести. Каково бы оно ни было, оно не настолько велико, чтобы представлять особые затруднения такому зрелому драматургу, каким в то время уже был Шекспир. Значит, если его изложение носит на себе следы некоторой загроможденности, то причиной тому является не непреодолимое влияние кировского текста, а нечто иное. Что именно, я уже говорил в другом месте.
Итак, канон "Гамлета" -- все же канон трагедии мести, а ознакомившись с его первоначальной формулировкой, мы поймем, что многие сценические положения трагедии Шекспира обязаны своим существованием не столько воле автора, сколько требованиям сценического жанра, избранного им для дискредитации того понятия, которое этим жанром особенно прославлялось. Догмату родовой мести наносился сокрушительный удар в образе его наиболее прославляющей формулировки. Наглядность операции была выбрана наибольшая, а мастерство ее проведения не перестает нас удивлять до сих пор.
Тем не менее трагедия мести не погибла. Удар Сервантеса по рыцарскому роману не повторился. По выходе "Дон-Кихота" производство рыцарских романов катастрофически снизилось и исчезло почти с той же быстротой, как и ношение кринолинов с падением империи Наполеонидов. За "Гамлетом" тоже последовал длинный ряд трагедии мести, не прекращающийся до самого конца елизаветинской драмы. Чем же объясняется это странное обстоятельство?