Нет нужды распространяться в бесконечность с доводами в пользу утверждаемого положения, по которому пр. Дева, несомненно, происходила из «дома Давидова», но только не в приемлемом для иудеев смысле. Сколько угодно, можно рассуждать, например, о высокой или низкой золотой пробе, о беспримерной чистоте иудейского народа, или, вместе с Тургеневым, «о подсаласкинских носах» и «перепреевских затылках»[80], о чистокровных рысаках и т. п., но только не прикасаться грязными руками к святыне, бесценно дорогой всему просвещенному Mиpy, исключая лишь тех, которые высокомерно вопят: «горе народам, восстающим на род мой!»[81]. В совершенном благоговении пред церковным преданием, можно и должно признать происхождение пр. Девы «из дома Давидова», но только без чисто иудейского самомнения, отметающего из царственного рода последнюю каплю чужеземной крови. Выражаясь словами Златоуста, «можно было бы указать еще и на более таинственную причину, по которой умолчано о предках Девы, но и так уже много сказано»[82]. Божественное Слово, в Его незримом действии, не замыкалось в узких пределах Иудеи, но «сеялось» в целом мире по глубокому замечанию св. Философа Иустина[83], а так как невидимое есть прообраз видимого, то позволительно думать, что, по вопросу о происхождении Девы Марии из «дома Давидова», необходимо значительно расширить вместимость последнего, отнюдь не обезличивая самого «дома». Таково «Иудейство» Богоматери; не иное оно также и у Самого Христа. Достаточно только одного взгляда на древнейшие Его изображения в христианских катакомбах, чтобы махнуть рукой на сделавшееся неотвязчивой idee fixe иудейское представление о Лице Спасителя. Нет, вы не дали нам Христа и дать Его не могли[84]! Наоборот, с отчаянным напряжением всех сил, вы хотите, во что б ни стало, отнять Его у нас, о чем и будет дальнейшая речь.
Голгофская Жертва – это дело преступных рук «избранного» для ужасного злодеяния народа; теперешнее опозорение Христова имени – дело преступных умов тех же «избранников». Неопровержимым доказательством последней мысли служит единственный sui generis, во всей священной письменности рода человеческого, памятник – иудейский талмуд. В нем содержится чистейшая квинтэссенция религиозно-политических взглядов и чаяний иудейского народа, на долгие веки консервированная его велемудрыми раввинами. Недоступный до последнего времени для христиан, даже и из ученых, этот литературный памятник теперь мало-помалу начал дешифрироваться и проясняться со стороны своего бесподобного содержания. Три года тому назад английский бакалавр Трэверс Херфорд выпустил в свет капитальное исследование[85], в котором, на основании подлинных свидетельств иудейского талмуда, исповедникам Нового Завета сообщаются взгляды на них и на Христа последователей Моисеева закона. Глубокая эрудиция и полное научное беспристрастие названного теолога не подлежат ни малейшему сомнению. Ссылаясь на капитальное исследование Херфорда, я не погрешу, поэтому, против научной правды[86].
Талмуд избегает называть Господа именем Иисус, встречающимся в нем чуть ли не один раз, зато вместо «Ieshu» (Иисус)[87] располагает богатым лексиконом более ярких и ярых наименований, в высшей степени характерных для религиозной психологии «святого семени». Вот эти названия: «Ben Stada» – «Сын Штада», т. е., изменившей своему мужу женщины[88]; «Ben Pandira», «Pandera», «Pantira» – «Сын Пандиры», «Пандеры», «Пантеры», вероятно, взято из греч. panthera, служащего, подобно латинскому lupa, символом самой крайней животной чувственности и ничем не брезгующего сладострастия: это только другое обозначение понятия «блуда»[89]; «Mamzer» – «незаконнорожденный«[90]; «Сын блудницы»[91]; «Валаам» – лживый прорицатель[92]; «осел»[93]; «бунтовщик»[94]; «глупец» и т.п.[95], – названия, вписанные в талмуд прямо со «скрижалей сердца» творцов этой единственной на свете книги: Иуд, Елиезеров, Шемуелей, Меиров и других многочисленных сподвижников их. Действительно, «иудеи» «дали» нам Христа, – но высмеянного, изувеченного, поруганного! Вместе с пророком, мы, подлинно, «изумляемся при одном взгляде на Тебя! Так обезображен Ты, Спаситель, больше всякого человека»[96] …
По нерасторжимой связи с Ним верующих, естественно, и на них смотрит талмуд ненавистным оком. «Min», «minim» – вот обычные наименования, прилагаемые талмудом в первом случай к одному христианину и в другом – к собранию верующих, означающие целый комплекс оскорбительных понятий о них, как об «изменниках», «отступниках», «эпикурейцах», «обманщиках», «безбожниках», «еретиках», – все, что хотите, кроме хорошего[97]! Мало того, по талмудическому взгляду, «минеи» хуже язычников, и потому с ними не следует входить ни в какие сношения: «убоина минеев – идолатрия, их хлеб – самарянский, вино их – идоложертвенное, фруктовые плоды не одесятствонаны, их книги – чародейные, сыновья их – бастарды»[98]. Приблизительно около 80 года нашей эры состоялось официальное осуждение «минеев» и составлена была приличная случаю формула проклятия их, честь изобретения которой принадлежит р. Шемуэлю га-Катону[99]. Громовая анафема разит из нее по всем трем временам: в давнопрошедшем она припомнила о прародительском грехопадении, за которое райский змий-искуситель получил звание «мин»[100]; в настоящем ее стрелы разят всех не-иудеев, и, наконец, в будущем, в загробном мире весьма значительная часть человечества обрекается на полное уничтожение. В этом отношении, по справедливому замечанию нашего почтенного гебраиста и знатока талмуда, проф. И. Г. Троицкого, «талмуд является в своем роде единственным религиозно-литературным памятником, не имеющим для себя оправдания не только в Св. Писании, но и в верованиях древних народов, соприкасавшихся с евреями, так как у всех их право загробного существования признавалось за всеми людьми»[101]. Талмудическое учение о так наз. «частичном» бессмертии, ведь, – это проповедь материалистического монизма чистейшей воды; ведь это дарвинизм, по крайней мере, за две тысячи лет до самого Дарвина; ведь это его формула «of the continuance of the law of the survival of the fittest» без милости и сострадания!
Если б кому угодно было усомниться насчет солидарности современных «ученых» иудеев с вышеизложенным взглядом талмуда на Христа и на Его последователей, то имеются убедительные данные для подтверждения совершенно обратного: и теперешние иудеи верны талмудическому камертону. Вот как, например, в «лучшей еврейской истории»[102] проф. Гретца излагается «Жизнь Иисуса»: «Иисус был первенцем какого-то неизвестного плотника Иосифа и жены его Мирьям». «Все современные христианские богословы должны (?!) признать Иосифа отцом Иисуса, если не хотят стать смешными мистической верой в возможность рождения Иисуса девой»[103]. «Итак, уже в силу своего происхождения, Иисус не мог стоять на той степени знания закона, какой достигли жители Иудеи, благодаря деятельности школ Гиллеля и Шаммая[104]. «Иисус нисколько не отошел от современного ему еврейства; он отнюдь не думал о том, чтобы стать реформатором в еврейской религии»[105]. Пристрастия суда к Иисусу мы не можем видеть, так как внешние факты были безусловно против него»[106]. «Издевательства над Иисусом, венчание Его терновым венком – насмешка над Его месcиaнско-царскими достоинствами, исходили отнюдь не от Иудеев, а от диких варваров – римлян. Они же пригвоздили его по приказу Пилата[107] к кресту»[108]. Но должно быть, даже, и в «лучшей истории» осталось хоть немного места для совести, так как дальше говорится о Спасителе, «ставшем, может быть (?), жертвою рокового недоразумения. Его смерть, хотя бы и невинная, стала поводом бесконечных страданий и разнообразных способов смерти (?) детей его же народа. Миллионы разбитых сердец и жизней еще до сих пор не искупили его смерти»[109]. Впрочем, надо иметь в виду то обстоятельство, что русской читающей публике преподносится «лучшая еврейская история» в такое время, в которое, по словам г. В. Битнера (автора предисловия), «нам еще очень, очень далеко (куда-ж еще дальше?) до свободы печати и свободного выражения религиозных убеждений»[110]. Послушаем же иудейского историка, как говорит он «на – свободе». Действительно, здесь он с цинической откровенностью называет Иисуса «die Neugeburt mit der Totenmaske»[111]. При взгляде на голгофскую Жертву, Гретц заверяет, что «для своего внутреннего улучшения иудеи совсем не нуждаются в этом судорожном потрясении, – по крайней мере, средние классы городских обитателей!»[112]. В новоизданном сочинении испанского иудея, Моисея де Леона, Спаситель называется «дохлой собакой, зарытой в навозной куче»[113]. Проф. Д. А. Хвольсон кого-то хочет убедить в той предвзятой мысли, что «Bсе евреи так же мало повинны в смерти Христа, как немцы в казни Гусса или французы – Людовика XVI, и что еврей, читая евангелие, чувствует себя в родной сфере. Нигде он не находит чего-либо недоведомого, напротив, очень часто – буквально сходное»[114]. Евангелие-то читал, а Самого Первоевангелиста распял!!!
Едва ли нужно доказывать положение, что в наличном составе иудейского оркестра первая скрипка представляется талмудом, что же касается хотя бы и великих ученых, то их дело только вторить ему, смотря по времени и обстоятельствам, то нежно, то грубо, то тихо, то громко. Поэтому, так импонирующие на первый взгляд своей сдержанностью мнения о мнимом согласии иудейства с христианством надо принимать cum grano salis. «В притворстве все мы грешны», по словам Шекспирова Полония, «известно, ведь, что мы лукавством превосходим, даже, черта», особенно же в виду освященного веками талмудического reservatio mentalis[115]. Так или иначе, но только, по ясному и точному учению талмуда, наш Спаситель есть «мин» в превосходной степени, а мы, верующие в Него, как в Богочеловека, – «миним», обреченные на бесследное исчезновение в будущем веке.
В такую необыкновенную форму отлился религиозно-нравственный облик действительных, а не воображаемых (о которых у нас часто говорят) иудеев. По своим вероисповедным воззрениям, они относятся к нам, как положение к отрицанию, как плюс к минусу, и смотрят на нас, как высшие на низших, – как «семя святое» – «на отвратительные народы»[116].
Не забудьте того, что, с иудейской точки зрения, их религиозные и политические идеалы представляют собой только две стороны одной и той же медали. Поэтому, с переменой своей веры, иудей тем самым является изменником национальным вожделениям родного народа, равно как и признание истинности за национальным «самоопределением», например, русского народа, в смысле коренного носителя своего государственного идеала, звучит из уст иудея, как погребальная песнь праотеческому «закону». «Злодей Исав» – вот символическое название римского правительства и, стало быть, всякого, подчинившего себе иудеев; название, по меткому замечанию Херфорда, являющееся в своем роде талмудической «a stock phrase»[117], огненными буквами вписанное в иудейскую душу. А каким представляется Исав в глазах ревнивого к своим прерогативам иудейства, об этом довольно библейских свидетельств[118]. Следовательно, в какой бы стране ни жил иудей, местное правительство для него – «злодей Исав», одним уже данным определением о нем лишенное всяких шансов на достодолжное отношение к нему со стороны нерасположенного к «злодею» подданного.
«Привыкнув считать за ничто законы священные римлян,
Права иудейские учат они, которые чтут и содержат