И пока дядя Лука спускался, она, чистя щеткой платье коррежидора, шепнула ему тихонько на ухо:
-- Бѣдняга ничего не слышалъ... Онъ спалъ, какъ убитый!..
Не столько эти слова, сколько то обстоятельство, что они были сказаны шопотомъ, тономъ сообщничества и тайны -- произвели удивительное дѣйствіе.
-- Злая, упрямая!-- пробормоталъ донъ Эдженіо де-Цуньига, начиная уже пускать слюну умиленія, но все еще немного ворчливо...
-- Неужто же вы будете сердиться на меня? спросила наварритянка вкрадчивымъ голосомъ.
Увидѣвъ, что строгость даетъ такіе хорошіе результаты, коррежидоръ захотѣлъ взглянуть на сенью Фраскиту какъ можно сердитѣе; но встрѣтивъ обворожительную ея улыбку и чудные глаза, въ которыхъ свѣтились ласка и мольба, онъ не выдержалъ и, еще болѣе обыкновеннаго шамкая слюнявымъ и беззубымъ ртомъ, проговорилъ:
-- Это будетъ зависѣть отъ тебя, любовь моя!
Въ эту мчнуту дядя Лука сошелъ внизъ съ вершины винограднаго переплета.
XII.
Когда коррежидоръ снова усѣлся на стулѣ, мельничиха бросила быстрый взглядъ на мужа и увидѣвъ, что онъ не только также спокоенъ, какъ и всегда, но еще насилу удерживается отъ душившаго его смѣха при мысли о только что случившемся, издали послала ему поцалуй, воспользовавшись минутой, когда донъ Эдженіо отвернулся въ сторону, и обратилась къ коррежидору голосомъ сирены, которому позавидовала бы Клеопатра: "А теперь, ваша милость, отвѣдайте-ка моего винограда". Дѣйствительно стоило взглянуть въ это время на стоявшную предъ восхищеннымъ коррежидоромъ красивую дочь Пиренеевъ -- я непремѣнно нарисовалъ бы ее въ этой позѣ, если бы обладалъ кистью Тиціана -- свѣжую, великолѣпную, соблазнительную, съ благородными формами, тѣсно обхваченными облегавшею ихъ одеждой, высокимъ ростомъ, голыми руками, поднятыми надъ головой съ гроздями прозрачнаго винограда, обворожительной улыбкой и умоляющимъ взглядомъ, въ которомъ сквозилъ страхъ: