Оставшись на улицѣ одинъ, другой каноникъ, болѣе раздавшійся въ ширину, чѣмъ въ высоту и казавшійся во время ходьбы вертѣвшимся колесомъ, медленно продолжалъ подвигаться по дорогѣ къ своему дому; но не дойдя до него, натолкнулся на какую то стѣну и тутъ же проговорилъ, вѣроятно имѣя въ виду только что разставшагося съ нимъ товарища:
-- И тебѣ также нравится сенья Фраскита... По правдѣ говоря,-- добавилъ онъ минуту спустя,-- хороша она, дѣйствительно хороша!
XIV.
Коррежидоръ между тѣмъ взошелъ въ аютаміенто, сопровождаемый Гардуньей, съ которымъ онъ подчасъ велъ въ залѣ засѣданій разговоръ болѣе фамиліярный, чѣмъ подобало бы человѣку его званія и въ его положеніи.
-- Вѣрьте, ваша милость, нюху гончей собаки, знающей толкъ въ охотѣ!-- говорилъ гнусный алгвазилъ.-- Сенья Фраскита безъ памяти влюблена въ вашу милость, и все, что ваша милость только что изволила разсказать мнѣ, еще болѣе укрѣпляетъ меня въ этомъ мнѣніи.
-- Я не такъ твердо увѣренъ въ этомъ, какъ ты, Гардунья! отвѣтилъ донъ Эдженіо, вздыхая.
-- Не знаю отчего. Но разъ дѣло обстоитъ такимъ образомъ, давайте же говорить откровенно. Ваша милость...-- будь сказано съ вашего дозволенія -- имѣетъ нѣкоторый тѣлесный недостатокъ... Неправда ли?
-- Ну, да!-- отвѣтилъ коррежидоръ.-- Хотя этотъ же недостатокъ имѣетъ и дядя Лука... И къ тому же, вѣдь у него горбъ больше, чѣмъ у меня?
-- Больше! Гораздо больше! Несравненно больше! Но взамѣнъ ваша милость -- и вотъ къ чему я рѣчь клонилъ -- обладаетъ очень пріятной наружностью... тѣмъ, что называется красотою лица... между тѣмъ, какъ дядя Лука очень не хорошъ собой и даже, можно сказать совсѣмъ безобразенъ.
Коррежидоръ улыбнулся съ нѣкоторымъ самодовольствомъ.