Сказавъ эти слова, алгвазилъ тотчасъ же взялъ въ одну руку лампу, а другою ухватилъ коррежидора; повелъ его наверхъ въ спальню, раздѣлъ, уложилъ въ постель, побѣжалъ въ давильню, вынесъ оттуда охапку дровъ, отправился съ ними въ кухню; развелъ тамъ большой огонь, снесъ сверху все платье своего господина; разложилъ его на спинкахъ двухъ или трехъ стульевъ, зажегъ стѣнную лампу, снялъ ее съ крюка и снова поднялся наверхъ.
-- Какъ вы себя чувствуете? спросилъ онъ дона Эдженіо, поднявъ высоко лампу, чтобы взглянуть ему въ лице.
-- Отлично! Я начинаю уже потѣть! Я велю тебя завтра повѣсить, Гардунья!
-- За что, сеньоръ?
-- И ты еще осмѣливаешься спрашивать? Тебѣ кажется вѣроятно, что исполняя планъ, предначертанный мнѣ тобой, я имѣлъ въ виду лежать одиноко въ этой постели, предварительно искупавшись въ шлюзахъ. Завтра же велю повѣсить тебя!
-- Но разскажите же мнѣ хоть что нибудь, ваша милость... Сенья Фраскита...
-- Сенья Фраскита хотѣла убить меня. Вотъ все, чего я достигъ съ твоими совѣтами. Говорю тебѣ, что велю тебя повѣсить завтра же утромъ.
-- Наврядъ ли ужъ такъ скоро, сеньоръ коррежидоръ!
-- Отчего ты это говоришь, дерзкій? Оттого, что я лежу здѣсь безсильный?
-- Нѣтъ сеньоръ. Я говорю это оттого, что сенья Фраскита навѣрное не была столь жестока къ вамъ, какъ вы говорите, такъ какъ она поспѣшила въ городъ звать къ вамъ доктора...