"Ave Maria Purissima! Двѣнадцать часовъ съ половиною ночи, погода ясная"! раздавался по улицамъ возгласъ ночнаго сторожа въ то время когда мельничиха и коррежидоръ на ослахъ, сеньоръ Хуанъ Лопецъ на своемъ мулѣ и два алгвазила пѣшкомъ остановились у дверей дома коррежидора...
Дверь оказалась запертой.
Это означало, что для начальства, равно какъ и для подначальныхъ, день считался законченнымъ.
-- Плохо! подумалъ про себя Гардунья.-- И онъ два или три раза стукнулъ въ дверь.
Прошло довольно много времени, но никто не отворялъ двери и не отвѣчалъ.
Сенья Фраскита сдѣлалась желта, какъ воскъ. Коррежидоръ искусалъ уже себѣ ногти обѣихъ рукъ. Никто не говорилъ ни слова. "Бумъ!... Бумъ!... Бумъ"!... раздавался одинъ за другимъ стукъ молотка въ дверь, (стучали поочередно оба алгвазила и сеньоръ Хуанъ Лопецъ)... И никто не двигался въ домѣ! Никто не отвѣчалъ! Мухи не было слышно...
Лишь мѣрный плескъ фонтана во дворѣ дома раздавался ясно сквозь ночную тишь.
Такимъ образомъ прошли минуты, безконечныя, какъ вѣчность!
Наконецъ, около часу ночи, открылось окошечко во второмъ этажѣ, и женскій голосъ спросилъ:
-- Кто тамъ?