Окошко открылось снова.
-- Давайте, послушаемъ,-- отозвался голосъ няни. Кто же вы наконецъ такой, что позволяете себѣ такъ кричать?
-- Я коррежидоръ!
-- Полно молоть вздоръ! Развѣ я вамъ уже не говорила, что сеньоръ коррежидоръ вернулся домой еще до двѣнадцати часовъ ночи... и что я собственными своими глазами видѣла, какъ онъ заперся на половинѣ сеньоры? Погодите немного -- и вы увидите, что вамъ за это будетъ!
Въ ту же минуту открылась внезапно дверь, и толпа служителей и алгвазиловъ, вооруженныхъ крѣпкими ремнями, ринулась на стоявшихъ передъ дверями, яростно крича:
-- Эй вы, гдѣ тутъ между вами называющій себя коррежидоромъ? Гдѣ этотъ шутъ гороховый? Гдѣ этотъ пьяница?
И въ темнотѣ началась свалка, въ которой никто ничего не могъ разобрать, но во время которой на долю коррежидора, Гардуньи, сеньора Хуана Лопеца и Тоньюэло перепало не мало ударовъ ремнями.
Уже во второй разъ приходилось коррежидору претерпѣвать въ ту ночь побои, не считая неожиданной холодной ванны въ шлюзахъ мельницы.
Сенья Фраскита, отошедшая въ сторону, плакала въ первый разъ въ жизни:
-- Лука, Лука!-- говорила она.-- И ты могъ усомниться во мнѣ! Ты могъ заключить въ свои объятья другую!-- Ахъ! несчастье наше теперь уже непоправимо!