Нѣсколько современныхъ вопросовъ. Б. Чичерина. 1862.
Статьи, вошедшія въ составъ новой книжки г. Чичерина: "Нѣсколько современныхъ вопросовъ", хорошо уже извѣстны русскимъ читателямъ. Одни могли прямо познакомиться съ ними изъ "Московскихъ Вѣдомостей" и газеты Н. Ф. Павлова, "Наше Время"; другіе могли узнать характеръ, свойство и достоинство политическихъ мнѣній г. Чичерина изъ весьма живой полемики, съ которою наши періодическія изданія встрѣчали едвали не каждую статью этого ученаго профессора и публициста.
Читателямъ "Отечественныхъ Записокъ" извѣстно, что политическія воззрѣнія г. Чичерина мало пользуются сочувствіемъ этого журнала. Почтенный авторъ "Современной Хроники" изъ какой-то непонятной намъ слабости къ г. Чичерину имѣетъ обычай заниматься весьма усердно анализомъ мнѣній, высказываемыхъ московскимъ публицистомъ, но, какъ намъ кажется, единственно для удовольствія доказать совершенно противное тому, чего хочетъ г. Чичеринъ.
Своими критиками -- а критиковъ у него много -- г. Чичеринъ очень недоволенъ. Однажды -- это было въ газетѣ Николая Филипповича Павлова -- онъ бросилъ имъ такое возраженіе: "низкія души понимаютъ одни лишь подлыя побужденія". Это относилось къ тѣмъ людямъ, которыхъ онъ называетъ "уличными либералами", "презрѣнными гадами, вздымающими свои змѣиныя головы", и въ словахъ которыхъ ему слышится только "шипѣніе пресмыкающихся"; но съ неменьшимъ правомъ, зная но сочиненіямъ г. Чичерина степень его терпимости къ чужимъ мнѣніямъ, каждый изъ его критиковъ могъ приложить къ самому себѣ всѣ эти прелестные эпитеты. Г. Чичеринъ" адресовалъ ихъ прямо къ тѣмъ людямъ, которые не признаюи въ немъ авторитета, которые "питаютъ непримиримую ненависть ко всему, что возвышается надъ толпою", что "составляетъ гордость народа и украшеніе человѣчества", которые будто бы подозрѣваютъ "свободу его мысли и благородство его чувствъ".-- Явно, что тутъ дѣло шло о критикахъ г. Чичерина, которые всѣ, начиная съ серьёзныхъ литераторовъ, участвующихъ въ "Русскомъ Вѣстникѣ", и оканчивая веселыми сотрудниками "Гудка", имѣли несчастіе не соглашаться съ мнѣніями г. Чичерина, не признавать его авторитета и не преклоняться передъ тѣмъ, кто считаетъ себя "гордостью народа и украшеніемъ человѣчества".
Эти чувства г. Чичерина къ его критикамъ дотого сильны, ни сохранились во всей своей свѣжести до настоящаго времени. Перепечатывая свои газетныя статьи, онъ имѣлъ возможность хладнокровно обсудить, прилично ли человѣку солидному, человѣку ученому, человѣку, постоянно взывающему къ спокойному, здравому, основательному и безстрастному обсужденію всякихъ дѣлъ, прилично ли наконецъ человѣку, желающему водворить особенное, весьма серьёзное, направленіе -- ругаться такимъ образомъ надъ людьми, имѣющими слабость повѣрять здоровымъ разсудкомъ политическія мнѣнія ученаго профессора. И, однакоже, всѣ эти прелестныя обращенія къ литературнымъ и политическимъ диссидентамъ вошли цѣликомъ въ книжку, напечатанную за тѣмъ, чтобы водворить миръ и спокойствіе и умахъ. Этого мало. Прибавлено предисловіе, въ которомъ есть новое обращеніе къ критикамъ. Всѣ они имѣли несчастіе не уразумѣть того, что говорилъ г. Чичеринъ; всѣ они или "не желали", или "не умѣли понять" его.
Когда никто не желаетъ или не умѣетъ понять человѣка, то самое лучшее, что остается этому человѣку сдѣлать -- величаво облечься въ трагическую тогу презрѣнія къ людямъ. Это -- исходъ для такъ называемыхъ непризнанныхъ геніевъ, для всѣхъ крошечныхъ самолюбій, наполненныхъ безмѣрномъ самообожаніемъ. Эти мелкія самолюбія, которыхъ встрѣчаютъ непониманіемъ и насмѣшкою, обыкновенно мстятъ людямъ, запираясь въ величавое и презрительное безмолвіе; а тамъ -- жизнь, сдѣлавши свое дѣло, превратитъ ихъ современемъ въ весьма обыкновенныхъ и на своемъ мѣстѣ весьма полезныхъ, можетъ быть, смертныхъ. Г. Чичерина ждетъ, безъ сомнѣнія, участь другаго рода: хотя, кромѣ вѣрнаго сателлита московскаго профессора, Н. Ф. Павлова, и г. Скарятина, до сихъ поръ никто въ русской литературѣ не призналъ его авторитета, но онъ ни мало не потерялъ надежды, что современемъ вся литература приметъ и будетъ раздѣлять его мнѣнія. Онъ слишкомъ сильно убѣжденъ въ своемъ превосходствѣ и слишкомъ крѣпко увѣренъ въ предстоящемъ торжествѣ, чтобъ признать за своими критиками какое нибудь основаніе не соглашаться съ его мнѣніями.
Безъ сомнѣнія, только полная увѣренность въ предстоящемъ торжествѣ, въ близости той минуты, когда вся литература и все общество примутъ мнѣнія г. Чичерина, заставила его издать въ видѣ отдѣльнаго сборника статьи, написанныя для газеты, для ежедневнаго листка, написанныя при условіяхъ, при которыхъ обыкновенные писатели даютъ своимъ произведеніямъ значеніе далеко неважное. Газетная статья всякаго другаго писателя -- явленіе мимолетное; газетная статья г. Чичерина -- явленіе историческое, достойное памяти потомства, производящее переворотъ въ направленіи общественной мысли. Изъ газетныхъ статей своихъ никто у насъ не дѣлаетъ сборниковъ, не издаётъ ихъ въ видѣ толстыхъ книгъ; одинъ г. Чичеринъ убѣжденъ, что русская публика сильно нуждается во вторыхъ и въ третьихъ изданіяхъ его летучйхъ произведеній.-- Еще вчера только читатели "Нашего Времени" могли узнать, что онъ "мыслитъ" о нашихъ судебныхъ реформахъ, о земскихъ учрежденіяхъ; ныньче эти же самыя свои летучія размышленія онъ предлагаетъ русской публикѣ въ видѣ весьма солидной книжки.
Онъ серьёзно увѣренъ, что, прочитавши эту книжку, русская публика непремѣнно приметъ мнѣнія ея автора, преклонится предъ его авторитетомъ и всѣ критики, прошлые и будущіе, принуждены будутъ признать въ немъ "гордость народа, украшеніе человѣчества". Съ этою именно цѣлью -- такъ объясняетъ г: Чичеринъ въ предисловіи къ своей книгѣ -- онъ рѣшился издать "Нѣсколько современныхъ вопросовъ". Онъ крѣпко убѣжденъ, что теперь "не повторятся прежнія нареканія". Онъ убѣжденъ въ этомъ вотъ на какомъ основаніи: но его мнѣнію, нужно только, чтобъ водворилось въ нашемъ обществѣ "болѣе спокойное состояніе умовъ",-- и тогда всѣ и каждый будутъ думать рѣшительно такъ какъ думалъ и думаетъ г. Чичеринъ. Такимъ образомъ, единственную причину "нареканій", единственную причину того, что до сихъ поръ не всѣ съ нимъ согласны, этотъ писатель видитъ въ "непокойномъ состояніи нашихъ умовъ". Онъ стоитъ поэтому несравненно выше всѣхъ мыслителей, которые до сихъ поръ считались дѣйствительнымъ украшеніемъ человѣчества: всѣ они, начиная съ Ѳалеса и оканчивая Миллемъ, не имѣли такой полноты убѣжденія въ непреложности изрекаемыхъ ими истинъ; у всѣхъ у нихъ въ душѣ оставалось мѣсто сомнѣнію, и никто изъ нихъ не надѣялся, чтобъ при самомъ спокойномъ состояніи умовъ его мнѣнія были приняты всѣми безъ "нареканій", то-есть безъ возраженій и безъ повѣрки. Нашъ писатель счастливѣе всѣхъ прочихъ мыслителей: онъ убѣжденъ, что всякій, кто не соглашается съ нимъ "шипитъ какъ презрѣнный гадъ" и "вздымаетъ свою змѣиную голову, испуская ядъ". Стоитъ только успокоить, уничтожить этихъ "гадоімъ" -- и мы будемъ счастливы, и мы будемъ знать, что у насъ есть "гордость народа, украшеніе человѣчества".
Изъ этого видно, съ какимъ писателемъ имѣетъ дѣло критикъ г. Чичерина: безспорно, это -- человѣкъ необыкновенный; по крайней мѣрѣ онъ самъ такого мнѣнія о себѣ и по этой причинѣ ни мало не боится высказывать такія вещи, которыхъ никто другой не рѣшится нетолько сказать, но даже и помыслить.
Приступая къ изложенію политическихъ мнѣній г. Чичерина, ли чувствуемъ прежде всего необходимость извиниться предъ нашими читателями: намъ очень часто придется говорить о предметахъ самыхъ элементарныхъ. Это -- вовсе не оттого, чтобъ мы предполагали незнакомство съ ними въ нашихъ читателяхъ. Г. Чичеринъ заставляетъ насъ говорить о нихъ, и читатели сами убѣдятся, какъ необходимо было намъ отъ "полетовъ въ верхнія области мысли, познанія и дѣятельности" -- въ которыя такъ любитъ заноситься г. Чичеринъ -- спускаться къ самымъ простымъ начаткамъ всякаго знанія и всякой мысли. Это намъ было необходимо еще и потому, что въ настоящей статьѣ мы по мѣрѣ силъ стараемся приблизиться къ тому идеалу писателя, который, по мнѣнію г. Чичерина, болѣе всего желателенъ у насъ въ настоящее время. Спокойно и безстрастпо мы будемъ приводить слова г. Чичерина; спокойно и безстрастно мы будемъ размышлять, чего стоятъ эти слова, что даютъ они намъ: политическую ли мудрость или же что нибудь другое, далеко непохожее на мудрость.