Г. Чичеринъ избавляетъ своихъ читателей отъ труда доискиваться исходнаго пункта его политической доктрины. Чтобы не возникло новыхъ недоразумѣніи, чтобъ исчезли старыя "нареканія", онъ въ предисловіи къ своей книгѣ счелъ нужнымъ резюмировать въ немногихъ словахъ сущность своего воззрѣнія и указать на тѣ цѣли, которыя сознательно преслѣдуетъ. По его мнѣнію, всѣ наши писатели до сихъ поръ занимались главнымъ образомъ "заявленіемъ либеральныхъ требованій". Такое направленіе дошло до крайнихъ предѣловъ и "грозило привести и общество къ неразумнымъ увлеченіямъ". Образовался, по словамъ г. Чичерина, "разладъ между правительствомъ и общественнымъ мнѣніемъ", разладъ въ высшей степени опасный. Нужно было спасать насъ. Явился г. Чичеринъ и взялъ на себя этотъ великій и трудный подвигъ. Онъ указалъ на "забытые литературою элементы власти и закона"; оти, постарался сблизить общество съ правительствомъ. Такова была цѣль его статей; такова цѣль настоящей его книги. Въ стремленіи къ этой цѣли, по его мнѣнію, состоитъ то "особенное направленіе въ русской политической литературѣ", котораго главою и первымъ зачинателемъ считаетъ себя московскій ученый и публицистъ.
Еслибы подобныя вещи говорилъ человѣкъ, не "направляющій своихъ полетовь въ верхнія области мысли, познанія и дѣятельности", еслибъ это говорилъ обыкновенный смертный, то его слова можно было бы и слѣдовало бы пройти молчаньемъ. Только какой нибудь юмористъ, которому ни мало не доступно чувство состраданія къ слабостямъ человѣческимъ, посмѣялся бы надъ безмѣрнымъ тщеславіемъ гражданскаго героя, надъ его воображаемымъ подвигомъ. Но г. Чичеринъ требуетъ серьёзнаго, спокойнаго, безстрастнаго суда. Онъ говоритъ съ полнымъ убѣжденіемъ, что въ его словахъ заключаются великія, плодотворныя истины. Надобно предполагать, что онъ серьёзно вѣритъ въ это; надобно объяснить, почему трудно признать, чтобъ его устами говорили мудрость и истина.
Особенность своего направленія г. Чичеринъ полагаетъ главнымъ образомъ въ томъ, что онъ старается сблизить русское общество съ русскимъ правительствомъ, между тѣмъ какъ всѣ прочіе писатели исключительнымъ заявленіемъ либеральныхъ требованій ведутъ только къ разладу. Обыкновенно думаютъ, что литература есть выраженіе общественной мысли, что въ литературѣ, и преимущественно въ журналистикѣ, высказываются только тѣ мысли, чувства, стремленія, желанія, которыя съ теченіемъ времени накопляются въ обществѣ. Это -- безспорная и самая элементарная истина, и нѣтъ человѣка, который бы не принималъ ее. Это -- истина дотого живая, дотого очевидная, что, подъ какими бы стѣсненіями ни находилась литература, въ ней всегда будутъ высказываться тѣ чувства, тѣ стремленія, которыми въ данное время наполнено общество; всякая строка, высказывающая эти стремленія, будетъ интересовать общество, потому что его мысли, его чувства, его убѣжденія предрасположены принимать съ интересомъ сочувственныя имъ печатныя строки. И наоборотъ, какъ бы краснорѣчиво и умно ни писалъ иной авторъ, но ежели онъ будетъ говорить только то, что интересуетъ его одного и ни мало не интересуетъ его современниковъ, то онъ какъ будто пропадетъ ли современной литературы, и всѣ его писанія будутъ стоять какъ будто внѣ ея, ничего не затрогивая, никого не волнуя, не задѣвая ничьей мысли. Литераторъ, самъ иногда не замѣчая того, стоитъ на извѣстной почвѣ; его корни -- въ томъ обществѣ, изъ котораго онъ вышелъ, и питается онъ соками, которые всасываются его корнями изъ его почвы. Г. Чичерину, когда онъ поголовно осудилъ всѣхъ русскихъ писателей, не пришло въ голову этой самой простои, самой элементарной истины. Чѣмъ крѣпче, чѣмъ здоровѣе, чѣмъ сильнѣе общественные корни писателя, чѣмъ прочнѣе онъ сидитъ ими въ общественной почвѣ -- тѣмъ важнѣе его значеніе, тѣмъ могущественнѣе его вліяніе. Тутъ дѣйствуетъ сила заимствованная: писатель политическій становится въ свое время великою силою не оттого только, что у него обширный умъ, великій талантъ, но главнымъ образомъ оттого, что онъ лучше другихъ умѣетъ понять и выразить тѣ чувства, тѣ желанія, которыми въ данное время полно общество или какая нибудь болѣе или менѣе значительная часть его. Мы пережили время Бѣлинскаго, и знаемъ хорошо, въ чемъ заключалась его сила, Что же? Г. Чичеринъ и его осудитъ вмѣстѣ съ другими? Вѣдь онъ съ неутомимой энергіей занимался заявленіемъ либеральныхъ требованій. Заявленіемъ какихъ требованій, возбужденіемъ какихъ чувствъ въ болѣе тѣсномъ кругу, занимался всю свою жизнь Грановскій -- тотъ самый Грановскій, къ "дорогой тѣни" котораго взывалъ, начиная свой курсъ, молодой московскій профессоръ и просилъ у нея благословенія на служеніе отечеству? Пи тотъ, ни другой не искали популярности; но каждый изъ нихъ былъ популяренъ, каждый изъ нихъ представлялъ собою могущественную общественную силу, потому что оба они говорили, разъясняли намъ то, что каждый изъ насъ чувствовалъ, носилъ въ себѣ съ большею или меньшею степенью сознанія.
Пойдемъ дальше. Мы напомнимъ г. Чичерину одинъ моментъ, безъ сомнѣнія, лучшій въ его жизни. И онъ однажды былъ популяренъ, и онъ представлялъ собою общественную силу въ кругу людей, прочитавшихъ его "Областныя учрежденія" и подъ вліяніемъ первыхъ страшныхъ впечатлѣній отъ яркой картины административныхъ неурядицъ, необратившихъ еще полнаго вниманія на тенденціи молодаго ученаго. Онъ поспѣшилъ разъяснить свои тенденціи -- и потерялъ всякую силу. Было время: г. Катковъ представлялъ могущественную общественную силу. Его умъ, его талантъ не ушли отъ него. Но сохранилась ли за нимъ его сила? Въ обществѣ, проснувшемся къ новой жизни, онъ первый заговорилъ о прелестяхъ свободы и самоуправленія. Всѣ внимали ему съ восторгомъ, ибо всѣ хотѣли того же, чего, повидимому, хотѣлъ г. Катковъ. Но произошелъ быстрый переворотъ... въ "Русскомъ Вѣстникѣ". Оказалось, что идеи свободы и самоуправленія и всего того, что съ ними связано, были для самого г. Каткова точно такими же "невыношенными" идеями, такими же "кололацами", какими., но его увѣренію, были въ устахъ его противниковъ разныя другія идеи. Общественною силою былъ "Современникъ". У него былъ свой такой же сильный кругъ, какъ некогда у г. Каткова. Въ чемъ же заключалась эта сила? Или еще думаетъ кто нибудь, что людямъ можно навязывать убѣжденія, къ принятію которыхъ они ни мало не расположены? Теперь у насъ нѣтъ общественной силы. Г. Чичеринъ съ своимъ особеннымъ направленіемъ надѣется занять убылое мѣсто. Кто можетъ видѣть будущее? Можетъ быть, и въ самомъ дѣлѣ ему присуждена эта роль. Но, стараясь занять такое выгодное положеніе, надобно быть крѣпкимъ по крайней мѣрѣ въ первоначальныхъ, элементарныхъ понятіяхъ.
Простымъ заявленіемъ либеральныхъ требованій не ограничивалась, однако, дѣятельность русскихъ писателей; по мнѣнію г. Чичерина, они произвели гибельный разладъ между правительствомъ и общественнымъ мнѣніемъ. Такое обвиненіе, еще извинительное въ устахъ какого нибудь темнаго Аскоченскаго, еще сносное, когда оно выходитъ изъ какихъ нибудь смрадныхъ и мрачныхъ закоулковъ, странно поражаетъ своею неожиданностью, когда мы слышимъ его отъ профессора государственнаго права, отъ ученаго публициста, отъ человѣка, въ которомъ надобно предполагать достаточное знаніе европейской жизни. Оно опять показываетъ намъ самое полное отсутствіе элементарныхъ политическихъ знаній или же забвеніе ихъ при совершеніи "полетовъ въ верхнія области мысли, знанія, дѣятельности".
Извѣстно всѣмъ и каждому, что литература, и въ особенности журналистика, служитъ выраженіемъ общественной мысли; это -- каналъ, чрезъ который общество высказываетъ все то, что думаетъ и чувствуетъ. Въ каждомъ обществѣ есть правительство. Правительству нужно знать, что думаетъ, что чувствуетъ и что желаетъ общество, надъ которымъ оно поставлено. Нужно ему знать это потому, что каждое правительство существуетъ не само для себя, а существуетъ для общества, для того, чтобы содѣйствовать выполненію его разумнымъ и законныхъ желаній и но мѣрѣ возможности уничтожать препятствія къ ихъ выполненію. Все это -- истины элементарныя, но забытыя профессоромъ государственнаго права; далѣе слѣдуютъ истины -- тоже элементарныя, но тоже позабытыя г. Чичеринымъ. Однимъ изъ главныхъ средствъ -- и единственнымъ средствомъ при самодержавномъ правленіи -- для того чтобъ узнать желанія общества, силу ихъ, степень служитъ журналистика, на сколько она можетъ бытъ независима. въ журналистику втекаютъ всѣ эти желанія, сталкиваются здѣсь, разъясняются, обсуждаются, очищаются отъ всякихъ случайныхъ и ненужныхъ примѣсей, и, въ концѣ концовъ, но степени силы, съ которою заявляется въ журналистикѣ извѣстное желаніе всегда можно судить о степени силы, съ которою оно живетъ въ обществѣ. Еслибы кому нибудь вздумалось заявить какое нибудь безумное желаніе, то въ независимой журналистикѣ всегда найдутся умные люди, которые докажутъ, что оно -- безумно. Еслибы кто нибудь высказалъ желаніе, принадлежащее ему одному или тѣсному кружку его друзей, то это такъ и пропало бы, какъ капля пропадаетъ въ морѣ, распускаясь въ безконечномъ множествѣ другихъ капель. Такимъ образомъ, назначеніе политической журналистики -- заявлять о желаніяхъ, накопляющихся въ обществѣ, обсуждать предметы этихъ желаній и средства къ ихъ достиженію. При свободномъ обсужденіи обществеиныхл. желаній журналистика сама собою разъяснитъ мѣру достижимаго и сама укажетъ тотъ предѣлъ, за которымъ начинается недостижимое. Нечего бояться исключительнаго преобладанія въ журналистикѣ радикальныхъ тенденцій: это -- пустой страхъ, неоправдываемый никакими опытами и наблюденіями надъ жизнію. Всякое общество, правильно развивающееся, всегда болѣе консервативно, чѣмъ либерально. При неправильномъ же развитіи, консервативные элементы могутъ спрятаться неиначе, какъ на самое непродолжительное время. Но во всякомъ случаѣ журналистика отражаетъ на себѣ только то, что существуетъ въ данное время въ обществѣ. Она, значитъ, всѣми своими силами, взятыми вл. совокупности, работаетъ для того, чтобъ, указывая правительству, чего желаетъ общество, держать постоянно эти двѣ силы въ самой тѣсной гармоніи, въ самомъ дружномъ союзѣ. Вотъ почему независимая литература, журналистика, особенно въ той странѣ, гдѣ нѣтъ представительныхъ собраній, есть единственный возможный, самый лучшій, самый вѣрный, самый добросовѣстный посредникъ между обществомъ и правительствомъ. При этомъ посредствѣ литературы, прислушиваясь къ раздающимся въ ней голосамъ, правительство въ такихъ странахъ получаетъ единственную возможность идти всегда въ уровень съ тѣми элементами, въ которыхъ сосредоточены живыя силы всякой страны, съ желаніями, съ стремленіями, съ мыслью общества. Танинъ образомъ, литература никогда не можетъ вести къ разладу, потому что она сама по себ ѣ есть средство къ сближенію между правительствомъ и обществомъ.
Теперь позволимъ себѣ спросить г. Чичерина: что онъ разумѣлъ, обвиняя русскихъ писателей въ произведеніи разлада между правительствомъ и обществомъ? Мы незнаемъ, существуетъ ли въ дѣйствительности разладъ, или нѣтъ; мы не имѣемъ достаточнаго количества данныхъ, чтобъ составить объ этомъ вопросѣ какое нибудь опредѣленное мнѣніе. Но допустимъ, что г. Чичеринъ правъ въ одномъ пунктѣ; допустимъ, что разладъ, о которомъ говоритъ онъ, существуетъ или существовать,-- это -- въ сущности все равно; положимъ, что онъ былъ когда-то. Кто виноватъ въ этомъ? Для г. Чичерина совершенно ясно, кто виновата; онъ дальше видимой поверхности, дальше "пѣны" ничего не видитъ или не желаетъ видѣть. Но уже другой московскій публицистъ, г. Катковъ, думаетъ, что причины различныхъ явленіи на поверхности нашего общества надобно искать поглубже, повыше, подальше, и находитъ ее гдѣ-то за моремъ. Г. Чичеринъ не задумывается ни надъ чемъ, ничего не ищетъ; онъ беретъ себѣ первое, что ему попалось подъ руку, что онъ придумалъ, витавъ въ "верхнихъ областяхъ", и смѣло бросаетъ имъ во всѣхъ, кто всякимъ полетамъ вверхъ предпочитаетъ трудную. работу внизу. Кто же виноватъ въ разладѣ, если онъ наступилъ?-- Тота, или другой писатель? Большинство писателей? Всѣ писатели?-- Пріятно должно быть литературѣ: какую страшную силу придаютъ ей обвинители! Какая, право, странная судьба литературы! Обыкновенно, если намъ не нравится кто нибудь, мы стараемся унизить его, уменьшить его значеніе, втоптать его къ грязь; мы всегда представляемъ себѣ, что у него и силы меньше, чѣмъ на самомъ дѣлѣ. Съ литературою только дѣло стоитъ иначе. Не нравится она кому нибудь -- и вотъ тотчасъ же во главѣ всѣхъ обвиненій ставятъ такія интенціи: "литература подкапываетъ всѣ основы нравственности и общественнаго быта"; "литература -- страшная разрушительная сила, которую надобно обуздывать". Ради бога, нора же наконецъ сообразить, что если она сама по себѣ такая громадная сила, то совершенно напрасны всѣ попытки обуздывать ее. Гдѣ же найти такую другую, превосходную силу, которая могла бы исполнять это назначеніе?
Къ сожалѣнію, сама литература и всѣ сколько нибудь трезвые литераторы вполнѣ убѣждены, что само но себѣ, какъ пишущая и работающая машина, она не обладаетъ такой силой. Еслибы въ домъ, населенный людьми, полными теплаго религіознаго чувства, пришелъ какой нибудь незнакомый человѣкъ и началъ доказывать, что религія -- вздоръ, что ее слѣдуетъ предоставить какъ игрушку старикамъ и старухамъ; то такого человѣка, безъ сомнѣнія, никто не сталъ бы слушать, и въ другой разъ его не пустили бы въ этотъ домъ. Не еслибы вмѣсто того, чтобъ толковать ненужные и оскорбительные вздоры, этотъ человѣкъ повелъ рѣчь о предметахъ, живо интересующихъ всѣхъ живущихъ въ домѣ, близкихъ ихъ сердцу, о предметахъ. о которыхъ они всѣ много и крѣпко думали, еслибъ онъ началъ разъяснять имъ эти предметы, затрогивать въ ихъ душѣ живые слѣды пережитыхъ впечатлѣніи, испытанныхъ чувствъ, передуманныхъ мыслей, еслибъ онъ началъ будить въ сознаніи то, что уже много разъ проходило чрезъ сознаніе,-- то такого человѣка слушали бы съ удовольствіемъ и желали бы, чтобъ онъ приходилъ почаще и почаще будилъ въ сознаніи пережитыя впечатлѣнія, испытанныя чувства, передуманныя идеи.-- Такова роль литературы. Она только будить, только трогаетъ старые слѣды; все, что она даетъ новаго, это -- большая ясность, большая опредѣленность сознанія; но опять таки она не прямо переливаетъ изъ себя въ голову читателей эту ясность, эту опредѣленность, а ведетъ къ этому, возбуждая каждаго къ новому процессу мысля о томя., о чемъ онъ уже много разъ думалъ прежде. Можно быть увѣреннымъ, что еслибы кто нибудь въ литературѣ задумалъ сѣять на такомъ полѣ, на которомъ не проведено ни одной борозды, еслибъ кто нибудь задумалъ вносить въ сознаніе общества такія идеи, для принятія которыхъ у членовъ этого общества нѣтъ никакого расположенія, и которыя не будятъ въ нихъ ни одного впечатлѣнія, ни одного чувства, то съ такимъ литераторомъ случилось бы то же самое, что случается съ человѣкомъ; приходящимъ въ незнакомый доля, городить всякіе вздоры. Литература знаетъ это очень хорошо. Если противоположныя сужденія слышатся отъ людей, непринадлежащихъ къ литературѣ, то это обыкновенно приписываютъ невѣжеству. Но если такія сужденія слышатся отъ человѣка, принадлежащаго къ литературѣ, принимающаго въ ней дѣятельное участіе, то одного этого объясненія недостаточно.
Итакъ, кто же виноватъ, если возникаетъ разладъ?-- Литература, мы видимъ, не виновата, и идеи, развиваемыя г. Катковымъ или г. Чернышевскимъ, не рождаются въ ихъ головѣ или подъ ихъ перомъ какимъ нибудь произвольнымъ зачатіемъ. Кто же виноватъ?-- Общество? Пусть такъ, пусть будетъ общество виновато. Зачѣмъ оно желаетъ; зачѣмъ стремится, зачѣмъ живетъ?-- Умереть ему нужно; оставить всѣ желанія. И вотъ, такъ какъ оно не думаетъ умирать, то является передъ нимъ грозная сила, приказываетъ ему: перестань желать, умри!-- Г. Чичеринъ думаетъ, что въ немъ такая сила, что онъ можетъ остановить теченіе солнца.
Разладъ!-- Если онъ существуетъ, то отъ кого же онъ? Кто въ немъ виноватъ? Г. Чичеринъ [вооружился наукой; думаютъ, что онъ ею вооружился; онъ самъ это думаетъ. Начиная свой курсъ, онъ говорилъ предстоявшимъ юношамъ: "Идеалъ мой -- наука. Она выводитъ человѣка изъ области житейскихъ стремленіи и страстей и, ведя его за руку, даетъ ему силу возвыситься къ тому широкому и свободному содержанію жизни, которое составляетъ лучшій залогъ основательной мысли и полезной дѣятельности". Онъ говорилъ иногда, что и самъ будетъ "устремлять сбои взоры на близкій душѣ его идеалъ", и приглашалъ своихъ юныхъ слушателей забыть "буйный разгулъ мысли" и всякаго "рода казачество", забыть "шумъ страстей, волнующихъ внѣшнее (?) общество", и устремить свои взоры на идеалъ, близкій душѣ профессора, то есть говоря по-просту, заниматься наукой.