На их глазах зачалась и восприняла свою историю улица. Заборы исчезли и возникли дома. Засновали пешеходы, загремели кареты и дрожки. Ночные крики о помощи отошли в область предания и на страже спокойного сна обывателей водворилось влияние доброго гения, в образе будочника, в шишаке, с алебардою...
Шли годы, и жизнь улицы развивалась и ширилась. Деревянные дома исчезали и на месте их возникали каменные громады, одна выше другой, теснясь и заслоняя свет солнца, словно строй великанов. Разрастаясь все пуще и пуще, они наконец окружили и стиснули своего старожила. И в молодой, щеголеватой семье их старый барский дом очутился, как дряхлый, зажившийся дед среди насмешливой толпы молодежи... Зарябили вокруг яркие вывески, засверкал газ, и кипучая жизнь загремела, как бурный поток...
И так же, как и тогда, в то, навсегда отлетевшее в область былого, доброе, старое время, эти каменные бородатые мужи смотрят и слушают, чт о вокруг них происходит. Устремив свои незрячие очи в простирающуюся прямо пред ними красную трактирную вывеску, среди шума и грохота улицы, мелькания лиц нового, непонятного племени, они грезят о навсегда исчезнувшем прошлом и ведут между собою неслышную для человеческого уха беседу:
"Чт о, пора умирать, брат!"
"Да, брат, пора умирать!"
А тут, в самых недрах старого дома, гнездится другая, отдельная своеобразная жизнь.
Ночью здесь мрачно и тихо, словно на дне сухого колодца. Ни проблеска света, ни звука. Самый воздух тяжелый и спертый, совместивший в себе целый мир всяких миазмов, кажется, тоже окован, вместе со всем окружающим, владычеством сна.
Но вот засинел мутный рассвет петербургского дня, снимая мало помалу с предметов ночную завесу, и желто-серые стены колодца, с притаившимися там и сям и как бы нежелающими расставаться со своими убежищами тенями ночи, начинают понемногу очерчиваться в виде каких-то руин... Вот глубокие полукруглые арки, словно пещеры... Там реет в воздухе, опираясь на ряд тонких колонн, что-то длинное, темное, в роде террасы... Кое-где замелькали, смутно, как призраки, людские фигуры... Вон, в некоторых из черных оконных квадратов тускло забрезжились красные пятна огней, зажженных в подспорье скудным лучам раннего утра, между тем как прочие окна по прежнему мрачны, как норы каких-то громаднейших птиц. Однако и там уже, по-видимому, жизнь пробудилась... В воздухе слышны голоса... Заорал где-то петух... Грохнул, как пушечный выстрел, удар топора по полену и раскатился по двору эхом...
Светлеет все больше и больше, и последние остатки таинственного исчезают в лучах белого дня. Фантастическая терраса с колоннами обратилась в одну из тех деревянных пристроек, которые еще и теперь иногда можно найти во дворах очень старых домов Петербурга. Она лепится во всю длину грязно-желтой стены, отливая золотисто-фиолетовым цветом окошек, немытых, бог весть, с какого уж времени. Местами стекла разбиты и их заменила доска, или рогожка, а не то лишь зияет пустая дыра... Это сооружение жильцы зовут "галдареей"... Снизу ведет в нее лестница, укрепленная, подобно самой "галдарее", на тонких деревянных столбах и постоянно унизанная ребятишками обоего пола, через которых шагают ноги снующих жильцов. Бог весть, зачем существует эта пристройка, но она нерушимо стоит и ветшает, вместе со всем окружающим, вместе с грязными, покрытыми потёками стенами, на которых штукатурка во многих местах уж осыпалась, обнажив промозглый кирпич, и как бы дыша унылым презрением ко всему этому новому племени, укрепившему здесь свои гнезда...
Тяжко и гулко продолжает стучать топор по полену... С громом ввалился во двор водовоз с своей бочкой, плеснув струей под воротами... Быстро шмыгнул мимо него спешащий на службу бледнолицый молодой человек, известный дому под простым названием "конторщика"... Прошел медленным, неторопливым шагом, тоже отправляясь на службу, самый давнишний жилец старого дома, титулярный советник Павел Иваныч Елкин... Повалил белый пар сквозь открытое полукруглое окно подземелья, где живет прачка Варвара... Рядом, бок о бок, за таким же полукруглым окном, на котором прилеплен, вырезанный из писчей бумаги, грубый силуэт сапога, застучал молоток... Там, еще дальше, завизжала пила... Мало-помалу весь ряд подземелий оживился всевозможными звуками... А выше, за этими темными квадратами окон, похожими на норы каких-то огромнейших птиц, тоже кипит уже жизнь -- глухая, невидимая, заявляющая о себе лишь струями дыма, которые несутся из всех труб старого дома...