-- Да, да, да, пожалуйста! Сейчасъ же, сейчасъ же и затопите.
-- Сею минутою-съ!-- подтвердилъ человѣкъ въ жилеткѣ, исчезая за дверью.
Пріѣзжій казался теперь охваченнымъ какимъ-то необычайнымъ волненіемъ. Онъ быстро шагалъ взадъ и впередъ, потирая руки и бросая нетерпѣливые взгляды на дверь. Когда появялись дрова, онъ воскликнулъ:
-- Ну, вотъ, слава Богу!
Съ грохотомъ сбросивъ передъ печкой охапку полѣньевъ, человѣкъ въ жилеткѣ, сидя на корточкахъ, принялся ихъ методически складывать, одно за другимъ, въ видѣ клѣтки, затѣмъ чиркнулъ спичкой, зажегъ вытащенный изъ-за пазухи ворохъ разной удобосгораемой дряни, который долженъ былъ имѣть значеніе растопки, и подложилъ подъ дрова. Пріѣзжій слѣдилъ за всѣмъ этимъ съ самымъ живымъ интересомъ.
Когда, наконецъ, человѣкъ въ жилеткѣ, исполнивъ свое дѣло, ушелъ, онъ перенесъ отъ стѣны стулъ, поставилъ его въ близкомъ разстояніи отъ печки, сѣлъ и устремилъ глаза на огонь.
II.
Теперь его охватило полное и глубокое чувство покоя, котораго онъ не зналъ уже нѣсколько дней, начиная съ момента сборовъ въ дорогу, и дальше, во всѣ перипетіи этого послѣдняго времени, особенно въ эти три докучные дня, проведенные въ вагонѣ, съ суетою на станціяхъ, тревожнымъ полусномъ, полубдѣніемъ, безпрестанною смѣной лицъ и монотоннымъ стукомъ колесъ неустанно бѣгущаго поѣзда.
И вотъ теперь, наконецъ, онъ одинъ и можетъ о многомъ подумать, что мелькало пока въ головѣ въ видѣ безсвязныхъ клочковъ; онъ чувствуетъ, что вполнѣ собою владѣетъ, такъ какъ съ тѣхъ поръ, когда еще только впервые въ немъ зародилась мысль объ этой поѣздкѣ, онъ прошелъ цѣлый рядъ колебаній, сомнѣній и даже, минутами, припадковъ отчаянія, пока не остановился на этой мысли уже безповоротно... Онъ рѣшилъ тогда, что нужно порвать съ своимъ прошлымъ, совс ѣ мъ, совершенно порвать, чтобы не возвращаться болѣе къ нему никогда.
Бывало, давно еще, трясясь на извощикѣ или подвигаясь въ толпѣ уличнаго пестраго люда, онъ видѣлъ себя далеко, въ какомъ-то особомъ краю, гдѣ нѣтъ этого вѣчно-хмураго неба, нависшаго надъ холодными стѣнами петербургскихъ домовъ, облѣпленныхъ вывѣсками, ни этой вѣчной сутолоки блѣдныхъ, озлобленныхъ или измученныхъ лицъ, мелькающихъ въ грохотѣ неустанно кипящей уличной жизни... Какой это былъ край?... Представленія были неуловимы и смутны, но внутреннимъ своимъ существомъ онъ сжился съ нимъ, сроднился, въ то время какъ тѣлесная оболочка принадлежала еще постылому окружающему. Это было что-то волшебное, яркихъ красокъ и очертаній, мощно зовущее лучезарнымъ своимъ обаяніемъ неизвѣданной области, въ которой все другое -- и небо, и люди, и чувства ихъ, и понятія,-- гдѣ нѣтъ ничего, ничего, что здѣсь такъ надоѣло, измучило... Это была та "блаженная страна", о которой поется въ пѣснѣ, гдѣ