III.
Вдругъ одно изъ полѣньевъ щелкнуло точно изъ пистолета, и нѣсколько искръ вылетѣло чуть не на самую середину комнаты.
Онъ какъ бы опомнился, провелъ рукой по лицу и откинулся на спинку дивана.
Медленнымъ взоромъ онъ обвелъ самоваръ, стаканъ съ недопитымъ и простынувшимъ чаемъ, стѣны комнаты, съ виднѣвшимися на нихъ, въ видѣ темныхъ квадратовъ, картинками... При тускломъ мерцаніи лампы, тамъ, ближе къ окнамъ, контуры предметовъ сливались съ сѣрымъ сумракомъ, между тѣмъ какъ другая часть комнаты была залита розовымъ заревомъ печки, гдѣ дрова горѣли теперь уже ровно и дружно.
Съ тѣмъ тупымъ, сосредоточеннымъ, такъ сказать, внутрь себя взглядомъ, какой бываетъ у человѣка, занятаго одною, одолѣвающею все постороннее, мыслью, онъ протянулъ руку къ письму и принялся его перечитывать.
На конвертѣ былъ штемпель почтоваго отдѣленія въ N, а судя по довольно истрепанному виду письма, можно было думать, что оно многократно уже имъ перечитано. Дѣйствительно, онъ зналъ его буквально наизусть. Несмотря на то, онъ каждый разъ съ новымъ наслажденіемъ углублялся въ его изученіе, смакуя, можно сказать, каждую букву его, каждый знакъ препинанія, какъ юноша, получившій посланіе отъ предмета своей первой любви.
А, между тѣмъ, въ этихъ мелкихъ, съ завитушками, строчкахъ письма, которыми онъ теперь, въ безчисленный разъ, упивался, не было ничего похожаго на бурныя изліянія страсти или нѣжный лепетъ стыдливой любви. Писано оно было мужскимъ, некрасивымъ и старательнымъ почеркомъ, изобличавшимъ руку, не привыкшую къ частому обращенію съ перомъ, и начиналось укорами въ долгомъ забвеніи, послѣ чего слѣдовали сообщенія о житьѣ-бытьѣ пишущаго, жалобы на нездоровье и проч. Затѣмъ шли таковыя строки:
"И опять повторяю тебѣ: пріѣзжай-ка къ намъ, въ самомъ дѣлѣ! Ну его къ бѣсу, вашъ Питеръ! Говорю, какъ честн о й человѣкъ. Я все читаю въ послѣднее время столичныя ваши газеты. Цѣлыхъ двѣ штуки ихъ, братъ, выписываю. Вижу изъ нихъ, что у васъ стало теперь поспокойнѣе. Такъ ли? Вѣдь, тоже и имъ нельзя часто вѣрить. Мы хотя и въ провинціи, а тоже кое-что иногда и смекаемъ. Конечно, я отсталой человѣкъ, иногое иной разъ и въ толкъ не возьму, что касательно современной политики и всѣхъ этихъ вопросовъ, но подоплекой-то, братъ, очень основательно чувствую. Что это ныньче за люди пошли и чего хотятъ они, спрашивается? Раздумаешься иной разъ на эту матерію и даже одурь возьметъ. Не то сумасшедшіе, не то звѣри какіе-то! Иной разъ думается: ужь не болѣзнь ли это какая особенная, а то, можетъ, переучились ужь слишкомъ, умъ-то вотъ и заходитъ за разумъ, какъ говоритъ поговорка. А все Питеръ вашъ подлый, онъ-то все это и дѣлаетъ! Ужь ты это какъ знаешь, хочешь спорь со мной или нѣтъ, а я твердо на этомъ стою и буду повторять до послѣдняго своего издыханія!"
Затѣмъ слѣдовали еще нѣсколько разсужденій на ту же тему, обильно уснащенныхъ восклицательными знаками. Письмо заканчивалось такъ:
"Ей-ей, пріѣзжай, братъ! Напиши только заранѣе, а еще лучше телеграфируй, когда именно думаешь,-- я на станцію къ твоему пріѣзду лошадей бы послалъ. А ужь какъ радъ-то буду тебѣ, ты и представить не можешь! Ручаюсь, что тебѣ будетъ у меня хорошо. Всѣ тебя ждутъ и очень интересуются. А погода стоитъ у насъ на рѣдкость, торопись, пока не испортилась.