Кавуны ныньче у насъ уродились божественные, вотъ самъ отвѣдаешь. Спать ты будешь у меня въ куренѣ, на бакшѣ. Помнишь курень, что за прудомъ? Собственно, это мое любимое мѣсто, ну, да ужь тебѣ уступаю. Какъ это утречкомъ проснешься, а солнце-то вокругъ тебя въ зелени и раннимъ холодкомъ на тебя повѣваетъ. Отдай все, да и мало! Дорочка ждетъ тебя тоже и поклонъ посылаетъ. Какъ-то недавно были мы въ Харьковѣ и она тамъ снималась. Посылаю тебѣ одну фотографію. Ни за что не хотѣла давать, я уже чуть не силой взялъ и вотъ при семъ прилагаю. Узнаешь ли? Совсѣмъ дивчина дебелая. А Павелъ, ученикъ твой бывшій, коли помнишь его, теперь вдвое толще меня. Получилъ недавно письмо отъ него. Полкъ его стоитъ теперь, пишетъ, въ Моршанскѣ. Однако, прощай, утомился дюже и даже въ глазахъ зарябило. Обнимаю тебя крѣпко и остаюсь
душевно твой
Андрей Вырезубовъ".
Мокрой Хуторъ.
20 августа 188* года.
Прошло почти два уже мѣсяца, какъ онъ получилъ это письмо. Онъ прочиталъ тогда его наскоро. Лишь только дошелъ онъ до подписи, какъ тотчасъ же изъ "Андрея Вырезубова", украшеннаго фантастическимъ росчеркомъ, воскресъ живьемъ въ его памяти этотъ полузабытый чудакъ, и упомянутый въ датѣ письма "Мокрый Хуторъ", и много-много другого изъ прежней полосы его жизни, что казалось навѣки уже похороненнымъ подъ слоемъ другихъ, позднѣйшихъ его впечатлѣній...
Тогда онъ только что окончилъ гимназію и собирался въ университетъ. Стояла весна. Семейство, въ которомъ онъ жилъ репетиторомъ, покидало Петербургъ, собираясь уѣзжать въ одну изъ внутреннихъ губерній. Онъ напечаталъ въ газетахъ объявленіе, въ томъ, приблизительно, родѣ, что, дескать, "молодой человѣкъ, окончившій съ успѣхомъ гимназію, предлагаетъ уроки по древнимъ языкамъ", причемъ было прибавлено: согласенъ въ отъ ѣ здъ. Спустя два дня, къ нему явился пожилой господинъ, съ краснымъ лицомъ и сѣдыми усами, который съ первыхъ же словъ разразился проклятіями Петербургу, по поводу только что выдержанной имъ, по какой-то причинѣ, баталіи съ дворникомъ, а затѣмъ заявилъ, что онъ -- полковникъ въ отставкѣ, Андрей Ивановичъ Вырезубовъ, проживаетъ безвыѣздно въ своемъ родовомъ хуторѣ, называемомъ "Мокрымъ", въ Харьковской губерніи, N-скомъ уѣздѣ, пріѣхалъ въ Петербургъ по дѣламъ и вотъ теперь задержался по причинѣ отыскиванія учителя для своего "сорванца", котораго нужно приготовить къ осени для поступленія въ гимназію. Затѣмъ послѣдовалъ обмѣнъ взаимныхъ условій, дѣло было тотчасъ же покончено, и на другой уже день новонанятый преподаватель катилъ со своимъ принципаломъ, оказавшимся однимъ изъ милѣйшихъ и добродушно болтливѣйшихъ въ мірѣ людей, по николаевской желѣзной дорогѣ.
Въ тотъ годъ стояло чудное лѣто. Онъ не зналъ никогда больше такого... Это была совершенно особая полоса его жизни, и больше она не повторялась уже никогда. Два мѣсяца протекли, какъ два дня, и еще долго спустя потомъ въ Петербургѣ, зимнею порой, при свѣтѣ своей одинокой керосиновой лампы, озарявшей углы его студенческой комнаты, онъ вспоминалъ, какъ детали какого-то свѣтлаго, полузабытаго сна, и безмятежное небо, повисшее опрокинутою чашей надъ сбѣгающею по склону холма вереницей бѣлыхъ мазанокъ, и полускрытый деревьями домикъ съ красною крышей, и сонный прудъ, съ плавающими на немъ чашечками желтой кувшинки и блѣдно-зеленою ряской, сидя надъ которыми, бывало, онъ, вмѣстѣ со своимъ ученикомъ, пучеглазымъ, желтоволосымъ Павлушей, удилъ карасей... Вотъ они, вкупѣ и влюбѣ, бокъ-о-бокъ, а заходящее солнце, склоняясь за вершину холма, грѣетъ своими косыми лучами ихъ спины и отражаетъ на безмятежной поверхности пруда длинныя тѣни обоихъ прилежныхъ удильщиковъ... А на другомъ берегу расположился самъ Вырезубовъ и, легонько попыхивая изъ торчащей въ его сивыхъ усахъ носогрѣйки, тоже не сводить глазъ съ поплавка своей удочки... Всѣ трое не шелохнутся, какъ каменные, не издавая ни слова, ни звука... "Папаша! Павлуша! Алексѣй Иванычъ!-- пѣвуче окликаетъ ихъ издали чей-то дѣтскій голосокъ,-- идите вече-ерять!-- И на румяномъ фонѣ заката обозначается вдругъ маленькая фигурка, въ свѣтленькомъ платьицѣ, Даши, называемой всѣми домашними Дорочкой.
Детали тускнѣли, подъ наплывомъ новыхъ лицъ и событій, въ сумятицѣ пестрой, лихорадочной жизни, среди новыхъ чувствъ, новыхъ мыслей, порывовъ молодого задора, свѣтлыхъ иллюзій, тяжелыхъ щелчковъ, утѣхъ самолюбія, паденій, раскаянія... Прочь, прочь! Зачѣмъ, вспоминать?
И вотъ опять эпизодъ -- опять въ Петербургѣ, въ одно зимнее, туманное утро. Это было три года назадъ, но помнится ему, будто случилось только вчера.