Ѳедоръ тотчасъ же понялъ, что весь народъ наверху, у пріѣзжаго, и что тамъ что-то случилось.
Онъ быстро взбѣжалъ по лѣстницѣ вверхъ. Дверь, ведущая изъ комнаты въ сѣни, была растворена настежь, и въ нее виднѣлась группа молча стоявшихъ людей. Между ними была и Лупалиха.
Вся эта группа стояла плотною стѣной, повернувшись въ дивану. Всѣ смотрѣли на что-то.
Ѳедоръ торопливо протискался -- и вдругъ, передъ самыми двоими глазами, увидѣвъ то самое, на что смотрѣли другіе.
Во-первыхъ, онъ увидѣлъ сидѣвшаго неподвижно на диванѣ пріѣзжаго. Онъ сидѣлъ, грузно отвалившись на спинку дивана и склонившись всѣмъ корпусомъ на правую сторону. Сперва онъ производилъ впечатлѣніе спящаго, но тусклый взглядъ широко-раскрытыхъ и остановившихся глазъ говорилъ про другое. У края одного изъ вѣкъ виднѣлась какая-то жалкая, одинокая муха, которая, можетъ быть, раньше коченѣла гдѣ-нибудь въ теиномъ углу, и вотъ только теперь, оживленная за ночь топившеюся печкой, устремилась къ мѣсту общей сенсаціи. Она тихо бродила, взлетала и опять опускалась на прежнее мѣсто, а тусклый взглядъ человѣка оставался все также неподвижно-спокойнымъ.
Онъ былъ мертвъ. На правомъ вискѣ его зіяла темная рана, откуда тянулась внизъ, по-плечу и груди, захватывая часть крахмальной сорочки, струя запекшейся крови. Небольшой револьверъ валялся на диванѣ возлѣ пріѣзжаго.
Далеко, на востокѣ, поднявшись изъ за гряды облаковъ, вдругъ вспыхнуло и заиграло своими лучами яркое солнце. Золотистый столбъ свѣта перерѣзалъ наискось комнату, озаривъ безмолвную группу людей, диванъ съ сидящимъ покойникомъ, столъ съ простывшимъ на немъ давно самоваромъ и лежащими рядомъ съ нимъ фотографическимъ женскимъ портретомъ, какимъ-то письмомъ и клочкомъ синеватой почтовой бумаги, на которомъ было криво написано карандашомъ нѣсколько словъ...
И въ ту же минуту равнодушно бродившая по лицу покойника муха вдругъ зажужжала, взлетѣла и весело закружилась въ лучахъ яркаго солнца...
"Русская Мысль", кн. XII, 1887