Она лихорадочно начинаетъ соваться по карманамъ пальто, находитъ въ одномъ изъ нихъ портмоне, достаетъ оттуда всю мелочь и, сунувъ ее въ руки извощика, соскакиваетъ безъ помощи шустраго юноши съ пролетки на мостовую и устремляется прямо въ ворота.
Она видитъ знакомыя стѣны двора, видитъ кухню, видитъ Лукерью, которая при ея появленіи быстро отшатывается въ непонятномъ испугѣ, видитъ маменьку, Вѣру -- которыя тоже отшатываются въ непонятномъ испугѣ,-- видитъ свою спальню, кровать (все это она видитъ въ туманѣ) -- сдираетъ съ себя пальто и платокъ -- и валится головой на подушки...
Спать, спать, спать -- вотъ все, что только ей нужно!
Но она не можетъ заснуть... Она не можетъ заснуть потому, что она совсѣмъ не дома, не въ спальнѣ,-- а на баркѣ съ дровами и собирается броситься въ воду... Но только внизу не вода, а огромная подземная кузница съ раскаленной, пышущей полымемъ, печью, вокругъ которой стоятъ мужики -- цѣлая толпа мужиковъ съ страшными лицами -- и чему-то хохочутъ, простирая къ ней руки... Это они надъ нею хохочутъ... И тутъ-же незнакомый черный мужчина тоже простираетъ къ ней руки и крѣпко-крѣпко ее сжимаетъ въ объятіяхъ... Она смотритъ въ лицо его -- и замѣчаетъ, что у него вмѣсто глазъ -- горящія свѣчки... Онѣ придвигаются къ ней все ближе и ближе, свѣтятся все ярче и ярче, такъ что ей больно смотрѣть... Она протираетъ глаза и видитъ свою спальню, кровать, покрытую простыней швейную машину, которая все стучитъ и стучитъ колесомъ, видитъ близко, надъ самой своей головой, лица матери и младшей сестры, причемъ эти лица -- какія-то странныя, совершенно особенныя, какихъ она никогда у нихъ не видала...
-- Глаша! Господи! Глашенька! восклицаетъ Авдотья Макаровна, испуганно къ ней наклоняясь.-- Что съ тобой, Глаша?
-- Ничего, ничего... Унесите только эти свѣчи, пожалуйста! раздражительно отвѣчаетъ Глафира.
-- Господь съ тобой, Глаша! Гдѣ свѣчи?
-- Ахъ, да вотъ-же, вотъ-же онѣ! Унесите, унесите ихъ, вамъ говорятъ!-- настаиваетъ, сердито морщась и показывая рукою, Глафира.
Авдотья Макаровна оглядывается, Вѣра тоже оглядывается -- и обѣ не могутъ понять, какъ никто не могъ-бы понять, о какихъ свѣчахъ толкуетъ Глафира, потому что она и сама не могла-бы того объяснить...
Она была въ жесточайшемъ бреду.