IV.

Вечерній чай уже отпили, самоваръ почти совсѣмъ сталъ холодный, посуда давнымъ-давно была перемыта, а маленькое застольное общество, сидѣвшее здѣсь какъ и давеча утромъ, все еще пребывало на своихъ обычныхъ мѣстахъ, въ молчаніи, погруженное въ думы.

Лѣтнія сумерки сгустились въ ту полупрозрачную мглу, которая, на какихъ нибудь полчаса, смѣняетъ красную вечернюю зорьку предъ наступленіемъ бѣлой питерской ночи.

Душно было въ квартирѣ, душно и на дворѣ, гдѣ еще слабо боролись остатки вечерняго свѣта съ тѣнями ночи... Окошки были распахнуты настежь, но ни малѣйшая струя вѣтерка не шевелила легкихъ кисейныхъ занавѣсокъ, не шевелила ни единый листочекъ словно погруженныхъ въ дремоту растеній на подоконникахъ -- и туда, къ этимъ окошкамъ, ясно свѣтлѣвшимся въ полумракѣ квартиры, обращены были застывшія въ мертвомъ безмолвіи лица старушки и двухъ ея дочекъ.

Всѣ три сидѣли какъ каменныя, погруженныя каждая въ свою особливую думу, и падавшее изъ оконъ слабое отраженіе свѣта рисовало въ окружающей мглѣ лица всѣхъ трехъ неподвижными бѣлыми пятнами.

Громкое, какъ бы въ испугѣ, восклицаніе старушки, всплеснувшей при этомъ руками, нарушило вдругъ тишину... Оно раздалось такъ неожиданно, что обѣ сестры вздрогнули вмѣстѣ...

-- Б-батюшки-свѣты! Вѣдь, что я забыла-то! Завтра родительская, а у насъ и лампадка не теплится!!

Она вскочила со стула и суетливо заметалась по комнатѣ.