Дѣвица протянула голую руку къ стоявшему у изголовья стулу, гдѣ безпорядочнымъ ворохомъ висѣли юбка и платье, а рядомъ виднѣлся короббкъ сѣрныхъ спичекъ и валялось съ десятокъ тоненькихъ набивныхъ папиросъ, достала одну папиросу, зажгла ее и, лежа на правомъ боку, съ головой, прислоненной къ рукѣ, упиравшейся локтемъ въ подушку, стала курить.
Теперь за стѣною кто-то ходилъ и бренчалъ чайными чашками.
Дѣвица продолжала курить, скользя разсѣяннымъ взоромъ по спящей на противоположной кровати фигурѣ, все еще не подававшей признаковъ жизни. Потомъ, такъ-же разсѣянно, перевела она взоръ на ближайшій предметъ -- висѣвшее на спинкѣ стула свѣтло-голубое ситцевое платье, взяла его, медленно потянула къ себѣ -- и вдругъ лицо ея вспыхнуло и губы прошипѣли со злобой:
"Экая стерва! Мерзавка!"
Въ эту минуту дверь въ спальню пріотворилась и въ нее заглянуло лицо въ старушечьемъ чепчикѣ.
-- Глафира! Вѣруша! Вставайте!
Сказавъ это, лицо въ старушечьемъ чепчикѣ тотчасъ-же скрылось.
Дѣвица съ папироской стремительно соскочила съ постели и, схвативъ со стула платье, которое только что разсматривала, какъ была, въ одной рубашкѣ, босая, бросилась къ двери, крича:
-- Маменька! Пошлите Лукерью!
Она распахнула дверь въ слѣдующую комнату, гдѣ, какъ разъ въ эту минуту, пожилая, толстая женщина, въ повойникѣ и сарафанѣ, ставила на столъ кипящій самоваръ.