Обѣ дѣвицы сидѣли какъ каменныя. Вся поза младшей сестры выражала одно глубокое наслажденіе отдыхомъ и желаніе остаться такъ безконечно. Лицо Глафиры было спокойно и глаза, широко раскрытые, цѣпенѣли въ сосредоточенной думѣ.
Воспоминаніе о встрѣчѣ, назадъ тому полчаса, всколыхнувшей горькія мысли старой дѣвицы, теперь уже улеглось, какъ давно улеглось воспоминаніе о томъ эпизодѣ, что случился когда-то, въ бѣлую іюньскую ночь, кажущуюся теперь такимъ отдаленнымъ прошедшимъ, и по сіе время остался невѣдомой тайной для всѣхъ домочадцевъ, какъ такою-же тайной остались для нихъ тогдашнія страданія Глафиры. А она тогда, вѣдь, глубоко страдала! И никто изъ нихъ, вѣдь, не знаетъ, и никто изъ нихъ не способенъ понять, какимъ мучительнымъ чувствомъ стыда и неукротимѣйшей злобы загоралось все ея существо, при одномъ воспоминаніи случившагося! Слава Богу, этотъ ненавистный тихоня не появлялся ужъ больше въ ихъ лавочкѣ -- канулъ какъ въ воду, но представленіе о его пьяной фигурѣ, о всей той безобразной компаніи, о подлецѣ-усачѣ, воспоминаніе о всѣхъ тогдашнихъ рѣчахъ (о, какъ все это врѣзалось въ памяти!) -- еще долго-долго послѣ того живо, назойливо, подобно кошмару, тревожили воображеніе Глафиры въ тѣ ужасныя бѣлыя ночи, когда уже розовыя краски разсвѣта скользили по стѣнамъ квартиры, мать и сестра безмятежно храпѣли вокругъ, а она, изнывая въ безсонницѣ, металась въ своей горячей постели, ломая руки надъ годовою и разражаясь злыми слезами...
Все это прошло ужъ и кончилось. Остался лишь мутный осадокъ, тамъ, гдѣ-то, въ глубокихъ изгибахъ души, но онъ все копится, копится -- и разомъ вдругъ всколыхнется... И это часто случается. Какой нибудь вздоръ, ничтожное слово, намекъ -- и Глафира чувствуетъ, какъ вся кровь ей бросилась въ голову, въ вискахъ застучало, и горячая, неукротимая злоба залила всю ея душу... Тогда она готова растерзать все на свѣтѣ, тогда она всѣхъ ненавидитъ -- даже маменьку, Вѣру... да, да, ихъ даже больше, чѣмъ кого-бы то ни было она ненавидитъ... И такъ пріятно тогда ихъ обидѣть и заставить страдать... А потомъ ей стыдно и тяжело -- Богу одному только извѣстно, какъ ей тяжело! И какъ тогда ей все мерзко, противно, и какъ себѣ самой она мерзка и противна, и какъ ей хочется тогда умереть!..
VI.
Сумерки совсѣмъ уже сгустились. Очертанія и краски слились въ одну безразличную темень. Луна надъ шпилемъ Инженернаго замка поднялась еще выше и стала блѣднѣе. Музыка играла вдали что-то протяжно и грустно...
Погруженная въ думы и даже забывшая о присутствіи Вѣры, Глафира очнулась, и взглядъ ея ненарокомъ скользнулъ по фигурѣ рядомъ сидящей сестры. Вся облитая голубовато-серебристымъ сіяніемъ, та не шелохнулась, устремивъ глаза на луну...
-- Вѣра!-- окликнула ее тихо Глафира.
Молодая дѣвица медленно повернула лицо -- неподвижное, блѣдное, съ кротко-мечтательнымъ взоромъ.
"А какая она добрая, тихая"...-- мелькнуло вдругъ въ мысляхъ Глафиры, между тѣмъ какъ сестра, смотря на нее, молча и вопросительно ждала: -- "и никогда, никогда она, вѣдь, не злится... Да, она лучше, она гораздо лучше меня!"
И Глафира въ ту-же минуту открыла, что она любитъ сестру, что она даже крѣпко любитъ ее,-- и ощутила потребность тотчасъ-же это ей выразить.